В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

небу так, словно бы его волокут на длинных сверкающих вожжах, и мы все, затаив дыхание, наблюдаем, что будет дальше с этим пляшущим в лучах прожекторов чужим, несшим нам смерть самолетом. Но в этот момент снизу раздается пронзительный крик моей матери. Снизу, из темноты она выкрикивает мое имя, и голос у нее такой, точно я уже погибла под бомбежкой…

Мы сидим с Лидой на широком подоконнике в тихом парадном, где слышен сейчас лишь шорох ветра за окнами, и я ей рассказываю про те ночи.

— А мы в метро ходили, на Смоленскую, — говорит Лида. — Ой, там народу было!..

Она берет в руки треугольный конверт и спрашивает:

— Что же нам делать с этим Лучкиным?

— Я уже придумала, — говорю я. — Давай отдадим его Жене, студентке, она напротив нас живет. Мне почтальонша говорила, что Женя переписывается с одним фронтовиком. Пусть и с нашим тоже переписывается.

Но Лида смотрит на меня недовольно.

— Глупость ты придумала, — говорит она сердито. — Зачем нам нужна эта Женя! Мы сами с ним будем переписываться.

— Как это сами? — удивляюсь я. — Он ведь хочет переписываться с девушкой.

— Не это главное, — упрямо мотает Лида головой. — Главное, что мы будем о нем думать, будем его ждать, пока не окончится война. Надо поддерживать его хорошее настроение. Пусть он там знает, что здесь в тылу его кто-то ждет. Понимаешь?

Признаться, я не очень ее понимала.

— Мы будем с тобой по очереди придумывать для него хорошие, бодрые письма. А писать будешь ты, потому что сама знаешь, какой у меня почерк. Письма будут как будто от девушки…

— Значит, мы обманем его?

— Это не обман, — строго сказала Лида. — Ты же помнишь, он пишет, что редко получает письма, и, наверное, из-за этого у него часто бывает плохое настроение. А мы с тобой в тылу, и наш долг его развеселить и успокоить, он же нас всех защищает…

— А фотография? — вспомнила вдруг я. — Он ведь просит прислать ему карточку.

Тут Лидка призадумалась, и я решила было, что она откажется от мысли писать Лучкину, но она сказала:

— Карточку мы у кого-нибудь попросим.

— Надо, чтобы обязательно была красивая, — решила я. — Знаешь, давай попросим у Нинки?

— У какой Нинки?

— Из нашего дома. Ты разве ее не знаешь? Она самая красивая девушка в переулке, кудрявая такая…

По вечерам в нашем дворе играла радиола. На первом этаже ее ставил на подоконник Витька Егоров, и под ее музыку девушки из нашего дома танцевали друг с другом. Ребята, их ровесники, были на фронте, а мальчишки помоложе, вроде самого Витьки, который только строил из себя взрослого, в кавалеры им не годились. Иногда во дворе появлялись какие-нибудь военные, и тогда они обязательно танцевали с Ниной.

Я перегнулась через подоконник и посмотрела вниз, во двор. Но сейчас там никого не было, мел землю возле скамейки дворник Измаил, и тощие кошки дремали на крышке помойки.

— На танцы они позже собираются. Надо сюда прийти вечером после школы, тогда ты на Нину посмотришь… Послушай, а как же мы будем подписывать наши письма? Как нас он будет называть?

— Светлана, — не задумываясь, ответила Лидка, и я нисколько не удивилась, что она выбрала это имя. В те годы оно было необыкновенно популярным. Мы пели песни: «Спи, моя Светлана», «Ах, Светлана, светлячок» и стихотворение Сергея Михалкова учили, «Светлане» называлось.

Мы решили, что самое первое письмо Лучкину придумает она, Лида. Мне же поручалось под каким-нибудь предлогом выпросить фотографию у Нины, если, конечно, ее кандидатуру одобрит Лида.

— Мы будем переписываться с ним регулярно, — мечтательно сказала моя подруга. — А потом, когда окончится война, мы с тобой пойдем его встречать на вокзал.

— А как же Нина? Ведь у него будет ее фотография!

Лида вздохнула.

— Может быть, мы ее тоже возьмем с собой на вокзал…

Странное дело, я как будто успела уже забыть, что на вокзале можно кого-то встречать. Мне казалось, что на вокзал люди едут только за тем, чтобы провожать. Мы проводили на фронт моего двоюродного брата и дядю, а потом отец провожал нас, когда мы уезжали в эвакуацию. В день отъезда вся наша комната была завалена узлами и чемоданами, и я, огорчаясь, думала: «Стыдно ехать с таким количеством вещей, на вокзале над нами будут смеяться». Но когда шофер отца привез нас всех на машине к поезду, я глазам своим не поверила: весь перрон был завален мешками и чемоданами, так что пройти по нему было трудно. На наши же вещи никто и внимания не обратил.

Сидя на узлах, мы долго ждали поезда, а когда состав наконец подали, все страшно удивились, потому что это был не обыкновенный пассажирский поезд, а товарный, в каком мне никогда еще не приходилось ездить. Вместо полок там были нары — верхние и нижние по обе стороны от широкой, раздвигающейся двери. Когда состав тронулся, женщины и дети из нашего вагона столпились у этих дверей и махали тем, кто их провожал. Мой отец шел по перрону рядом с вагоном, одна рука у него была поднята.

Поезд набрал скорость, отец исчез вместе с перроном, и я сразу полезла на верхнюю полку занимать место возле узкого окошка без стекол, чтобы разглядывать все, мимо чего мы поедем. Но весь этот день до самого вечера я видела в окне одно и то же: летящие нам навстречу военные эшелоны, такие же, как у нас, вагоны с солдатами или открытые платформы, на которых стояло что-то тяжелое, укутанное в брезент и охраняемое часовым с винтовкой.

Ночью я вдруг проснулась от того, что нары, на которых мы спали, страшно трясло. Открыв глаза, я сразу поняла, что наш поезд несется по рельсам как бешеный и услышала рядом, над самой крышей вагона, противный, воющий рев мотора. Женщины в вагоне не спали. В полутьме я разглядела их бледные испуганные лица, напряженные позы.

— Мама, что это? — спросила я шепотом.

— Спи! — ответила она, и в ее голосе был страх.

Но несмотря на сумасшедшую скорость, с какой вел в эту ночь наш состав машинист, спасая нас всех, я незаметно для себя опять уснула, так и не поняв до конца, что это было. А потому не успела во второй раз испытать тоскливого ужаса близкой смерти…

Вечером после школы мы с Лидой, как было условлено, заходим к нам во двор. Еще издали, за воротами, слышим мы звуки старой песни; «Синенький скромный платочек…» Мы усаживаемся на бревна, сваленные у сарая,