В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

где уже сидят такие же, как мы, зрители. На вытоптанном пятачке кружатся в вальсе две пары: студентка Женя с Витькиной сестрой Машей, работающей медсестрой в госпитале, и Нина с каким-то морячком. Пыль и желтые листочки с березы летят из-под их ног, а у морячка, когда он поворачивается к нам спиной, плещет на ветру, как синий платочек, широкий воротник.

Мы сидим на бревнах и смотрим на танцующих. Наконец Лидка толкает меня в бок:

— Пошли!.. Годится, — объявляет она по дороге. — Берем твою Нину. Только ты скорей доставай ее фотографию. Скажи, что она тебе для чего-нибудь нужна. Только про письмо пока ей не говори, она, может быть, тогда не даст.

Легко ей было говорить. С Ниной я не очень хорошо была знакома, я только здоровалась с ней, если встречала ее на улице. Думаю, что меня-то она едва замечала. Поэтому я долго колебалась, прежде чем решилась пойти к ней домой и попросить фотокарточку. Хорошо еще, что Нина жила в соседнем парадном.

В выходной день рано утром я поднялась к ней на четвертый этаж и позвонила в дверь. В выходной, думала я, она, наверное, будет дома… Мои расчеты оказались верными: Нина, заспанная, одетая в линялый халатик, сама открыла мне дверь. Она чуть ежилась от холода и смотрела на меня с недоумением.

— Здравствуй, Нина, — бодро проговорила я. — По поручению школы я собираю в нашем районе фотокарточки тех девушек, которые были на трудфронте. Ты ведь была на трудфронте, правда?

— Ну, была, — хмуро отвечает Нина и смотрит на меня вроде бы с подозрением.

— Значит, давай фотографию. Ее, может быть, в газете напечатают.

Я чувствую, что лицо мое дышит искренностью и вдохновением, и Нина, посмотрев на меня еще раз, пожимает плечами.

— У меня хорошей нет, — говорит она, — есть где-то маленькая, на документ снималась, я там уродина…

— Это не важно, — говорю я лицемерно, потому что это-то как раз очень важно, уродина Николаю Лучкину не нужна.

Нина поворачивается и уходит в комнату, а я остаюсь стоять в темноватом, забитом старыми вещами коридоре. Мимо меня в потемках туда и сюда как заведенные снуют две похожие одна на другую старухи, видно, сторожат, не стянула бы я чего. Наконец в коридоре снова появляется Нина и протягивает мне маленькую фотокарточку. Из-за ее плеча зорко глядят старухи соседки, пытаясь догадаться, зачем я пришла в их квартиру. Я что-то бормочу, благодарю, прощаюсь, а потом бегом несусь вниз по лестнице, останавливаюсь у парадного, чтобы как следует разглядеть карточку. Нинино лицо на фотографии напряженное, застывшее, но все-таки можно понять: никакая она не уродина, а, наоборот, замечательно красивая девушка.

Первое наше письмо на фронт, придуманное Лидой, получилось очень смешным. Лида, то есть «Светлана», с большим юмором описывала наш собственный пятый «Б», где она, по ее словам, «работала пионервожатой». Она рассказывала Лучкину про разные смешные случаи, происходившие в нашем классе, и тем самым поднимала его боевой дух.

— Здорово! — воскликнула я, переписав ее письмо. — Мне так смешно ни за что не придумать.

— Тебе и не нужно писать смешно, — возразила Лидка. — Что он тогда о нас подумает? Идет война, а тут хиханьки да хаханьки. Ты придумай про что-нибудь героическое. Например, про то, как ты провожала отца на фронт.

Но отца я на фронт не провожала. Его никто не провожал. Мы вернулись из эвакуации домой, когда война уже далеко откатилась от Москвы. Госпиталь, где отец был начальником, в это время стоял в маленьком городке, в котором когда-то жил великий русский композитор. Отец снял там для нас две комнаты в деревянном доме в двух шагах от госпиталя. Но и здесь мы видели его редко. Он приходил поздно вечером очень усталый, осунувшийся, а ночью я просыпалась от гудков машины под окнами — в госпиталь привозили новые партии раненых. Днем, гуляя по улицам, я видела, как возле здания школы, где теперь разместился госпиталь, строятся в шеренги бойцы, одетые в новенькие светлые полушубки, это выздоравливающие снова уходили на фронт. И совсем неожиданно для нас, когда мы с мамой и сестренкой поехали на несколько дней в Москву, госпиталь перебросили ближе к фронту.

— Буду на месте — напишу, — сказал по телефону отец. Он и правда написал довольно скоро — короткое письмецо, свернутое в треугольник с лиловым штампом на обороте: «Полевая почта». Таких писем от него пришло пять. Шестой была похоронка. Но зачем об этом писать Николаю Лучкину?

— Лучше я напишу про что-нибудь другое. Про то, как мы работали летом в подшефном колхозе, хорошо?

Вскоре от Николая Лучкина мы получили ответ на наше первое письмо.

«Дорогая Светлана, — писал он. — Я так и думал, что ты дивчина веселая и красивая. Передавай от меня и моих товарищей фронтовой привет своим родным. Жму руку и жду твоих писем. Николай».

В город наш уже пришла глубокая осень, от частых дождей в нашем дворе разлились глубокие лужи. Танцев здесь больше не было, только Витька Егоров время от времени включал радиолу и слушал свою музыку сам. Нину почему-то я нигде больше не встречала, ни во дворе, ни в переулке. Однажды я спросила о ней Витьку, куда это она подевалась?

— Нинка? Да она в больнице, — ответил он. — Недели две назад на «скорой» отвезли…

— А что с ней? — испугалась я.

— Не знаю, сестра говорила, что-то заразное…

Я сразу же схватилась за телефон, чтобы позвонить Лиде и рассказать ей про несчастье, случившееся с Ниной.

— Что же нам теперь делать? — спросила я растерянно.

— Ничего не делать, — сказала Лида. — А если он, Николай, вдруг приедет, так и скажем: увидеть ее нельзя, она заразная.

А еще через неделю, выйдя утром из дома, я вдруг увидела на противоположном тротуаре Нину. То есть сначала я даже не поняла, что это она. Нина махнула мне рукой, и только тогда я ее узнала. О, господи, что это стало с ней? Нина была страшно худа и некрасива, а главное, что меня испугало, это то, что ее прикрытая пестрой косынкой голова была безволосой.

«Лысая!» — ужаснулась я и со всех ног бросилась в школу, Лида должна была немедленно узнать об этом страшном событии.

Но Лида, как ни странно, не очень расстроилась.

— Наверное, она еще потолстеет, — задумчиво сказала Лида. — А вот волосы могут и не вырасти, я про такие случаи слышала…

Мне почему-то показалось, что Нинино облысение Лиду ничуть не испугало, к безволосой Нине она готова была относиться лучше, чем раньше.