В сторону Садового кольца - Галина Петровна Корнилова

class="p1">Однако Нина поправлялась очень быстро, а волосы ее к весне отросли почти до плеч. Должно быть, ей пошло на пользу дополнительное питание, на которое Нина, как и я, получила талон. С таким талоном нужно было идти в Староконюшенный переулок, где в подвале рядом с пятьдесят девятой школой устроили столовую, в ней получали обеды ослабленные дети и подростки. Стены в столовой были красиво облицованы кафелем, на столах лежали чистые скатерти. Но почти все ребята уносили свои обеды домой, ведь у каждого из нас были еще сестренки и братишки, также нуждающиеся в дополнительном питании. Раза два я встретила там Нину, но рассказать ей о Лучкине так и не решилась.

К этому времени Николай вдруг перестал нам писать. Лида, как всегда, нашла для этого очень простое объяснение:

— Там сейчас решается самое важное. Они идут вперед, и писать им некогда, поняла?

И все-таки я каждое утро по дороге в школу заглядывала в почтовый ящик и даже на всякий случай отпирала его. Еще совсем недавно, когда раздавался на лестнице звук отпираемого ящика, эхом отдававшийся в гулком парадном, в нашей квартире разом открывались двери всех комнат. Женщины замирали на пороге, на их лицах были страх и надежда. Но теперь никто не выглядывал в коридор, когда я отпирала ящик. Некому было писать с фронта в нашу квартиру: студента Мишу, который пошел на фронт добровольцем, убили в самые первые дни войны, Володя Усанов, отец маленькой Ирочки, служивший на границе, погиб в конце сорок первого, мой отец — в сорок третьем, муж Софьи Васильевны, Николай Алексеевич, лежит сейчас где-то за Уралом в госпитале.

В конце концов мне надоедает открывать по утрам ящик, и очередной треугольный конверт вытаскивает из него соседка.

— Какой-то Светлане, — говорит она недоуменно. — А фамилия ваша…

Я выхватила из рук у нее долгожданное письмо и бросилась с ним в темную ванную комнату — единственное место в нашей большой квартире, где можно было не бояться, что тебе помешают.

Ванной комнатой давно уже никто не пользовался, и она служила чем-то вроде кладовой. В дальнем ее углу высилась, как железная статуя командора, поржавевшая колонка, все стены вокруг были завешены тазами, корытами и детскими ванночками. Штукатурка на этих стенах осыпалась или потрескалась, тусклая сорокасвечовая лампочка освещала пятна сырости на прокопченном потолке. Но именно здесь, за запертой на крючок дверью, девочки поверяли подругам жгучие тайны или целовались с пришедшими в гости мальчиками, а продавщица-спекулянтка Надя вела таинственные переговоры с подозрительными личностями.

Сейчас темная комната была свободна. Я повернула выключатель и уселась на бортик ванной читать письмо. Рассматривая треугольный конверт, я заметила, что почерк у Николая Лучкина изменился, буквы адреса были не прямыми и ровными, как раньше, а круглыми, старательно выведенными. Я развернула бумажный листок и на внутренней его стороне обнаружила те же, написанные не очень уверенной рукой буквы.

«Дорогая девушка Светлана! — читала я. — Сообщаю тебе, что наш боевой товарищ Николай Лучкин пал смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками за освобождение города Клайпеды. Фронтовой друг Н. Лучкина Иван Рыжов».

Я не побежала с этим письмом к Лиде. Ведь она, всегда умевшая найти выход из любого положения, на этот раз сделать ничего не могла…

Война окончилась очень скоро. В День Победы мы с Лидой пошли на Красную площадь, но около Манежа потеряли друг друга. Там трудно было не потеряться, столько было народу, такой это был многолюдный, шумный, счастливый день. Но когда потом я одна пошла домой, я вдруг перестала чувствовать себя счастливой. Я шла вверх по улице Фрунзе к Гоголевскому бульвару, а оттуда по Арбату домой, в сторону Садового кольца. И пока шла, всю дорогу думала об одном и том же: об отце, которого я никогда больше не увижу, и о Николае Лучкине, которого я никогда в жизни не видела.

ВСТРЕТИШЬ МЕНЯ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

В этом городе не так легко найти друг друга. Предположим, я сворачиваю с улицы Горького под арку гостиницы «Минск» и шагаю по Дегтярному переулку, разглядывая по пути за заборчиками дворянские особняки прошлого столетия. А моя девушка — светловолосая, сероглазая, фирмовая и с длинными ногами, Наташа или, может быть, Маргарита, поднимается в это время по эскалатору и выходит из метро на станции «Динамо».

Из-за этих неувязок в моей жизни происходят такие, к примеру, события. Часов в девять вечера я останавливаюсь посреди аллеи Парка культуры имени Горького рядом со скамейкой, на которой сидит сероглазая незнакомка.

— Добрый вечер! — с легкой иронией говорю я и жду, когда она встанет, взмахнет ресницами и пойдет прочь, презирая меня прямой спиной и широкими, по моде, плечами. Но она не встает и не презирает, а дарит мне натужную улыбку и отвечает:

— Добрый вечер. Место, между прочим, на скамейке не занято…

Между прочим, поймите меня правильно. Я, как это ни странно, ищу совсем другое. Великую любовь на всю жизнь и даже, возможно, за гробом.

И это, хотите верьте, хотите нет, иногда, хотя и редко, встречается в нашей жизни. По-русски мы говорим про такое «судьба», а по-английски это еще называется fate. Но что-то в этом роде случается, это я готов подтвердить. И наверное, просто не нужно терять надежду и верить, что оно ждет тебя впереди. Совсем близко, может быть даже — на следующем перекрестке. Хотя я сам, например, встретил ее не на перекрестке. И не в аллее под зеленым деревом. Где? В нашем магазине «Мясо — молоко». Кефир там, или граммов триста «Российского», или пельмени для большей скорости. Вот так однажды я замечаю там новую кассиршу в косыночке. Строгая, худенькая и при этом поразительно знакомая. И очень скоро догадываюсь — Валька из нашего старого дома на Арбате. Смешная была такая, драчливая девчонка. Можно сказать, мы вместе росли, в одном дворе.

Я наклоняюсь к ее кассе и говорю:

— Рубль двадцать в молочный отдел.

И ей шепотом:

— Валька! Что же ты такую профессию выбрала?

Она поднимает от своих клавиш голову, удивляется, а потом тихо мне:

— А что ты понимаешь в моей профессии?

И громче:

— Гражданин, заберите сдачу. Следующий!

Еще через день, выбив за триста граммов любительской, я ей сказал:

— В семь тридцать у «Патриота».

Она взглянула на меня, сузив глаза, и надменно вскинула голову, как гордая испанка на севильском балконе. Большая чудачка, если она думала, что я приглашаю ее, как Ромео Джульетту.