Бык - Олег Владимирович Кашин

если узбека обидели, все идут к этому деду, я не знаю, кто он и почему к нему все так относятся, но последнее слово в Узбекистане за ним, и если он про твоего Игорька не знает, значит, никто не знает, значит, это вообще не узбеки были.

Обняла Зельфиру, осталась в кафе одна — нужно перебронировать рейс, сегодня не домой, сегодня в Ташкент.

Глава 59

(2024)

— Слушай, ну чего тебе этот «револют»? — Валентина обняла Игоря, посмотрела вниз на гладь Светлояра. — Заблокировали — сами дураки, пусть они обанкротятся с этими блокировками, а мы над ними посмеемся. Русских отменять решили, бойцы, блин, невидимого фронта.

— Ну как чего, — он вздохнул. Шутить, конечно, можно, но неприятно ведь, объективно. — За Нетфликс там платить хотя бы, за VPN.

— Ой, вот уж не проблема, у меня на работе девочки все себе сделали карты узбекских банков, даже ехать никуда не надо, домой присылают. Хочешь «виза», хочешь «мастеркард», и работает во всех странах, сделаем тебе.

Он тоже посмотрел вниз.

— Красиво как, а. Натурально над вечным покоем, и смотри — вон тот остров с церковью, или часовней, не знаю. Почему у нас деревни брошенные все сгнивают, прямо под корень, без остатка, а эта церковь стоит, а ей лет двести или больше, как?

Валентина тоже посмотрела. Красиво!

— Может, это Китежа осколки, — неуверенно пошутила она. — Как колокольня в Калязине, город затопили, а колокольня стоит. Ну и вообще, что за вопросы — не сгнила, потому что церковь, потому что Бог.

— Бог, конечно, — Гаврилов кивнул. — А про «револют» неприятно, потому что это же украинские санкции. Хорошо, что они не такие жесткие, как взрослые западные, но ты понимаешь, по-человечески неприятно, увидели в новостях, что ветерана назначили вице-мэром, ну и вписали автоматом. Ничего про меня не знают, а вписали. Такого ж не было никогда. Неправедные войны — конечно, военные преступления — тем более. А чтобы любого солдата по определению в лишенцы записывать, такого ж не было никогда. Обычаи и традиции войны, солдат не виноват. А теперь виноват, оказывается.

Она вздохнула.

— Если бы мир был устроен по справедливости, он был бы настолько другим, что ни ты, ни я в нем бы просто не родились. Будь как бык Лысенко.

— Как кто?

— Секунду, — достала из кармана телефон. — Ты не музейный работник, тебе можно не знать. Смотри, он хвостом солнце подцепил и сейчас со всеми разберется. И уж украинские санкции его точно не волнуют.

— Забодает всех, ага, — неуверенно поддакнул Гаврилов.

— Не забодает, он добрый, — возразила Валентина. — Убедит. Я очень его люблю, смотри какие глаза.

Гаврилов посмотрел в два черных круга, и почему-то ему стало не по себе. Моргнул, перевел взгляд опять на церковь внизу.

— Но тебя люблю больше, — продолжила Валентина, убирая телефон. — Скажи, как ты умрешь, как ты думаешь? Наверняка же представлял себе это. На войне-то не мог не представлять.

— На войне как раз о таком стараешься не думать, знаешь, просто чтобы не сойти с ума. А сейчас как раз думаю — вот иду по улице, сломался протез, я упал, ударился башкой о бордюр — и все.

— Брр, — Валентина поежилась. — Ну и фантазии у тебя, не надо так. Пообещай мне жить долго и счастливо.

— Обещаю.

— Спасибо, и я тебе. Но вообще я знаешь как умру? Я погибну в бою с твоими врагами. Других вариантов у меня нет. Просто очень тебя люблю.

Озеро Светлояр шумело внизу. Валентина смотрела вниз. Валентина. Ярославовна.

Глава 60

В наушниках — «Одинокий пастух», а огромный семьсот сорок седьмой кенигсбергских авиалиний взял курс на Ташкент. Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака молескин и фломастеры — тоже, между прочим, школа Зельфиры, которая говорила, что даже если тебе кажется, что весь план поместился у тебя в голове, запиши, а еще лучше нарисуй, лишним не будет. Валентина вздохнула и нарисовала — сначала, как могла, быка, потом самолетик. Схема, конечно, так себе, ничего из нее не извлечешь. Перевернула страничку, решила записать по пунктам. Черным фломастером:

Спать не хотелось. Валентина достала из рюкзака

молескин и фломастеры

1. Узбеки. Пусть, подумала она, этот дед на базаре будет скупщиком краденого, которому как раз принесли эту картину, а он не знает, куда ее девать, и Валентина строго скажет ему — картине место в музее, дед почешет бороду и согласится. Хорошо, предварительно так, но где здесь месть? Игорь называл имя, Ибрагим. Она спросит деда, знает ли тот Ибрагима, который недавно мотался в Россию, и дед, допустим, ответит, что да, есть тут один Ибрагим, вот тебе его адрес, иди и разбирайся с ним. Она разберется. На базаре же можно купить нож или топор? Представила себя с окровавленным топором над мертвым Ибрагимом, поежилась. А если Ибрагим ни в чем не виноват? Она ведь вообще не знает, кто убил мужа, кто держал нож в руке. Тогда можно приставить Ибрагиму к горлу острие топора и потребовать говорить. Нормальная идея? Ненормальная, конечно. Ладно, будем действовать по обстановке.

2. Олигарх. Допустим, поместье в Англии она найдет. Придет к хозяину, он проведет ее в гостиную с картиной, она скажет — это мое. Отдавайте, иначе пойду в полицию. Олигарх рассмеется ей в лицо — полиция у меня куплена! Тогда опять нужен топор, будем отбирать силой. Но в таком поместье человек вряд ли живет один, у него и семья, и головорезы какие-нибудь. Силы неравны. Предложить ему денег? Самой смешно. И как же тогда? Да тоже по обстановке. Где наша не пропадала, в конце концов.

3. Тут уже взяла красный фломастер, потому что это самое главное, но нет даже образа, которым можно обозначить цель — поставила жирный красный знак вопроса. Тот человек, который похитил картину и продал ее олигарху. Тот, из-за которого узбеки обозлились на Гаврилова и убили его. Тот, кто по-настоящему во всем виноват, даже если лично не держал в руках ни ножа, ни картины. Кто он, где его искать, как наказать?

Смотрела в молескин, смотрела, думала.

Глава 61

Хлебный ряд нашла по запаху. Вспомнила картины