Бык - Олег Владимирович Кашин

Машкова с хлебами — вот что-то такое, фантастическое. Азиатская жизнь захватывала, кружила с первых минут, и Валентина подумала, что сошла бы с ума, если бы жила здесь. И где искать того деда?

И тут же на него наткнулась. Чуть в стороне от пьяняще пахнущих хлебных прилавков сидит прямо на асфальтовом полу, перед ним стопка огромных лепешек в расстеленном на полу холщовом мешке, сам очень старый, очень смуглый, и ей показалось, что он ее первым заметил, смотрит пристально, внимательно. Шагнула к нему.

— Неужели меня ищешь, красавица, — почти без акцента, и голос уверенный, не слышно дряхлости, уверенный такой голос, интересный. — Лепешечек к обеду? Две, три?

— Спасибо, дедушка, — почувствовала себя в сказке про Морозко, да и буквально вдруг — мороз по коже, немного страшно. — Спасибо, я на диете. Мне бы поговорить только.

— Со мной? — удивился Шухрат. — С такой красавицей старику поговорить за счастье. Что расскажешь мне? Или я тебе что расскажу?

— Вдова я, — выдохнула Валентина, оставаясь стоять перед дедом, нависая над ним. Он встал, оказался ростом вровень с Валентиной, стоит близко, она чувствует его кислое дыхание, но не отворачивается. — Вдова. Мужа убили. Вот ищу, кто.

— А я знал, что ты меня найдешь, — широко улыбнулся старик. — Почему-то сразу знал, что приедешь. Это у нас все на стариках, а у вас, у русских, все держится на женщинах.

Валентина, кажется, чего-то не поняла. Ждал? Ее?

— Нам и надо было сразу с тобой разговаривать, не с ним, — продолжал старик. — Ты бы не обманула, и себя бы обмануть не дала. Ты сильная, умная. Директор музея, — добавил он, чтобы, видимо, окончательно дать ей понять, что ошибки нет, и он в курсе, с кем разговаривает. Валентина поняла.

— Так это вы? Ибрагим?

Старик тихо засмеялся.

— Нет, нет, Ибрагим большой человек, а я лепешечками торгую. Просто немного в курсе твоих дел. Сочувствую тебе очень — мужа потерять, такая молодая. Но я вот что тебе скажу — он ведь ненадежный человек был, несерьезный. Министр культуры, а позволил у себя из-под носа картину увести. Меня подвел, всех подвел.

— Так кто его убил? — прямо спросила Валентина.

— Ну что, тебе имя киллера назвать? — удивился Шухрат. — Зачем? Это даже не солдат, это оружие, в чьих оно руках, того волю и выполняет. Оружие ни о чем не думает и ни за что не отвечает, понимаешь?

— Ну и кто тогда убийца? — Валентина ждала прямого ответа и чувствовала, что старик к нему готов. Он смотрел ей прямо в глаза:

— Я, конечно. Я убил твоего мужа, потому что он подвел меня, потому что мне нужна была картина, потому что она для меня много значит. И из-за него я ее не получил.

Глава 62

(1951)

В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака. Начинался день, один из многих, из тысяч, обычный, летний, жаркий, и пронумерованных доходяг выгоняли работать, тот труд, о котором потом в газетах будут писать, газеты доходили до лагеря — труд творческий, вдохновенный, и — механизированный! Шагающие экскаваторы, землеройные машины, краны, которых Лысенко за четыре года здесь — не сказать чтоб не видел, кран, допустим, и сейчас возвышался со стороны рабочей зоны, будет, наверное, что-то отгружать, но к технике зеков не подпускали, из механизации у них — руки да лопата. И тут не надо песен про великие стройки пятилетки, уж если и петь о чем-то — так о севере, дескать, спасибо, что в этот раз не туда определили, донскую-то почву долбить приятнее, чем мерзлоту на Колыме, от которой у Лысенко вместо воспоминаний остались ревматизм и боли в руке — той, которая держала когда-то кисть.

После полудня отправили на дноуглубительные. Бригадир торопил, Лысенко взвалил лопату на плечо, побрел навстречу солнцу. У крыльца фельдшерского пункта кого-то били — двое медбратьев из блатных, а человек лежит на земле. Бьют жестоко, остервенело. Перехватив лопату правой рукой, Лысенко с ней наперевес шагнул навстречу бойцам — опытный лагерник, он понимал, когда распорядок нарушается настолько, что не грех и вмешаться. С вохрой спорить себе дороже (недавно один кричал им «вы не советские люди» — ну и в карцере до сих пор, если вообще жив), а сукам окорот давать надо, иначе зарвутся вконец.

— Вы чего? — рявкнул он, и медбратья остановились, смотрят на него свирепо.

— Симулянт, — объяснил тот, который пониже ростом. — Из чичмеков, работать не хочет, ну мы и не возражаем, но чтобы лежать на больничке, надо болеть, вот он у нас сейчас и заболеет.

— Сейчас лопатой получишь, не шучу, — пообещал Лысенко. — Давай к себе, человека оставь в покое.

Который покрупнее, вдруг согласился:

— Пойдем, — за рукав увлек товарища на крыльцо, дверь скрипнула, закрылась за ними.

Бригадир что-то пробурчал сзади.

— Погоди, — Лысенко обернулся, показал жестом — я недолго, мол, — наклонился к избитому. Молодой восточный парень, лицо в крови, но руки-ноги целы, даже зубов выбитых не видно. В сознании. Коснулся лба — горячий, и от чего дрожит, неясно — от побоев или от лихорадки.

— Вставай, чичмек, — Лысенко подхватил его за плечо, повел к своему бараку. Пусть полежит, хотя бы пока не хватятся, помрет же, если не отлежаться.

Глава 63

— Я в картинах вообще ничего не понимаю, — вздохнул старик, — а художник тот, Лысенко его фамилия, мне однажды жизнь спас. А через много лет увидел по телевизору его картину с быком, думаю — память мне будет, возьму. Договорился уже с музеем, ребята и копию на замену изготовили, хорошую — да ты видела. Но музей уехал в Амстердам, и картина оттуда не вернулась, ты же знаешь. Ну и что дальше было, тоже знаешь. Мужа ты нового найдешь, молодая, красивая, сильная. А старый — ну, наказан, чего. Такой человек безнаказанным остаться не может, я считаю. Не в картине же дело, в справедливости. Понимаешь меня?

Валентина смотрела на него — яростно:

— Справедливость? То есть ты, старая курага, — вдруг пришло ей в голову ругательство, — считаешь, что справедливо у жены мужа забирать, ребенка, года ему нет, сиротой делать, горе приносить