Солнце смерти - Пантелис Превелакис

на Воротах Ханьи, пока не подбежали наши и не обрубили веревку? А как она вернула дар речи Спи́росу, сыну Мирены, которого лишили его нера́иды? Совсем младенцем он говорил, а потому вдруг сразу онемел. Но Ее милость исцелила его, потому что ей ведомо страдание матери.

Ночью – сказки да сновиденья! Едва тетя опустила у себя над головой крышку люка, сон одолел меня и подарил то, в чем отказала явь.

…Алики была заперта в замке в чужом краю и расчесывала свои золотые волосы. Очень похожий на меня юноша стоял на коленях у ее ног, а затем появился арап с серпом, с которого падали капли крови. «Матерь Божья, дай мне силу одолеть его, и я стану монахом и буду рабом твоим!». Арап свирепо размахивал серпом, но рубил то слишком высоко, то слишком низко, так что юноша все время ускользал. Алики опустила обе свои косы себе на грудь и сплетала их в одну под подбородком. «Как увидишь, что коса готова, дай ему подножку!» – сказала она, кивнув, молодцу. «Матерь Божья, дай мне силу, а обет мой ты знаешь!» – сказал юноша. Он подставил ногу арапу, тот споткнулся и упал навзничь…

Я проснулся, так и не успев унести из замка мою желанную, но на сердце у меня было легко, потому что я одолел арапа. Я закутался с головой в простыню, словно в рясу, и закрыл глаза, чтобы уснуть снова. «Матерь Божья, подари мне девушку, которую я люблю!» – то и дело повторял я. Тому, чему не вняла моя мать, не могла не внять мать страждущих, Милосердная, Утешительница, Исцелительница, Болеутолительница!.. Я молил ее, называя всеми именами, которые только знал по ее иконам и часовням, взывал и славословил ее, и слезы текли ручьем из глаз моих.

Был ли я набожным, богобоязненным? Нет, я был сиротой, обретшим Маму. Я искал утешения в ее глазах, которые были огромны, словно гавани, черны, словно ночь, спокойны, словно масло в лампадке. Ее образ, стоявший в иконостасе над люком, я столько раз брал к себе на подушку, поднося к лицу так близко, что написанный на доске образ тускнел, становился блеклым золотом, дрожащей звездой. Часто я засыпал с его теплом, словно птица под крылом. Во сне я видел, как Богородица берет меня за руку, утешает и упрекает за мои тревоги. Это была моя большая Мама: я называю ее так, потому что она – всемогуща…

Должно быть, тетя услыхала снизу, что я разговариваю с собой, как и я слышал ее разговор с Венизелосом и Старым Богом. Босая, как обычно, она поднялась в мою комнатку.

– Ты не спишь? С кем это ты беседу ведешь?

Я немного колебался с ответом, устыдившись, сам не знаю, чего.

– С Богородицей!

– Да славится имя Ее! И о чем вы говорили?

– Я дал ей обет стать монахом, если она вернет тех, кого я потерял.

Сказав это, я почувствовал шип в сердце, потому что Ее милость я просил только о девушке.

– Бог тебя простит! Разве человек когда-нибудь одолел смерть? Разве ты видел, чтобы я старалась вернуть себе мое дитя?

Слова тети часто пронзали, словно мечом. В то мгновение я понял, что смерть – это нечто неотвратимое, и почувствовал, что сердце у меня упало.

– Богу надо говорить вот что, – продолжала тетя. – «Услышь, Боже, молитву мою, но не соглашайся с тем, о чем я молю». Вот к чему стремится смирение! А прочее – уловки того, кого не должны поминать уста мои.

– Ты имеешь в виду дьявола?

– Ах, все равно это слово у тебя вырвалось! Будь он проклят! – испуганно сказала тетя, перекрестив мне рот.

– О, я больше не увижу ее! – воскликнул я.

Мой голос напомнил мне отчаяние моей мамы.

Должно быть, тетя поняла, что я был готов совершить очень большой грех, только бы увидеть снова мою желанную, хотя бы всего на одно мгновение.

Она видела, что я не нахожу себе покоя, что проклятый овладел мною.

– Жил однажды, – угрожающе сказала тогда тетя, – человек, непокорный по натуре. Звали его капитан Хри́стос Калогери́с. Не желал он отдать Смерти женщин, которых та у него отняла. Пошел он в Агри́ни к колдунье, засыпал ее золотом и сказал: «Можешь ли ты сделать так, чтобы я увидел всех женщин, которых потерял?». Стояла страшная ночь: сверкали молнии, гремел гром. Колдунья оставила его одного, и вскоре увидел он, как входят все женщины, которых он познал: одни из них умерли от болезни, другие погибли в Месоло́нги. Только все они были либо наполовину женщины, наполовину акриды, либо наполовину женщины, наполовину кобылы. Подошли они к противоположной стене и исчезли… Чего ж добился капитан? – продолжала тетя. – Те женщины, которые пребывали в мыслях у него как ангелы, предстали перед ним как ведьмы!

Она вытерла пот, выступивший у нее на лбу.

– Вот о чем заставил ты вспоминать меня в ночной час!

И, правда, ночь ввергла меня в безрассудство. Я возжелал дневного света.

– Не откроешь ли дверь на террасу, тетя?

Денница повисла свежей каплей на дверной притолоке. Небо белело.

– Светает, – сказала тетя и перекрестилась, повернувшись к востоку.

20.

Я услышал, как Лоизос (буду называть его так, как он сам пожелал) входит в дом. Я знал, что он придет, но так рано его не ждал. Тетя сказала:

– Он еще спит… Присаживайся, побеседуем.

Она говорила с ним, как с равным, причем можно сказать, что тетя чувствовала себя даже несколько выше собеседника.

– Присяду, кира-Русаки. Разговор с тобой мне на пользу.

Я сразу же обратил внимание, что сверху их было слышно очень четко. Стало быть, они намеренно говорили громче, чтобы я ничего не пропустил, или же слух мой уже обострился после долгого времени, когда я был прикован к постели и жил только тем, что доносилось до меня?

– Скажу тебе кое-что, кир-Лоизос, только не обижайся. Смотри, не встревожь ему душу!

– Неверно ты меня поняла, кира-Русаки. Именно эту душу, – которая есть и твоя душа, – и полюбил я в этом мальчике. Я хочу видеть ее начертанной на мраморе.

«Это они обо мне?».

– …Хочу, чтобы когда-нибудь все греки увидели ее в книге и сказали: «Кто дал мне это зеркало?». И чтобы возрадовались они всем существом своим, потому что всякая птица рада своему пению!

– Ты считаешь, что он способен исполнить такую миссию? Не слишком ли многого желаешь ты от него? Он-то и грамоты как следует не знает.

– Он