Прощаль - Борис Николаевич Климычев

Шагая среди провожающих, он приглядывался к Ивану Васильевичу Смирнову, а заодно и к Анри Алиферу. Оба они были в следовательском списке. Петр Иванович знал, что Смирнов не так давно чуть не погубил Алифера, заперев его на ночь в комнату ужасов. Следователь сам побывал в этой комнате. Кузичкин не исключал, что причиной заточения дамского угодника француза могла быть жестокая ревность.

Очень часто Кузичкин бывал в ресторане гостиницы «Европа», в номерах «Венецианской ночи», во многих других, что говорится, злачных местах. Перед каждым таким походом он до отвала наедался жирного творога и глотал пару особых таблеток. Это позволяло ему пить вино и не пьянеть. Притворяясь пьяным, он расспрашивал своих случайных собутыльников, что они слышали или знают о погибших томских красавицах. Пока ничего полезного для себя в таких застольях он не услышал. Но опытный следователь знал, что иногда совсем неожиданно может показаться кончик ниточки. Но для того, чтобы он показался, его надо день и ночь искать, даже там, где вроде бы искать совсем бесполезно.

Война с Германией, между тем, получалась ничуть не лучше войны с Японией. Только в начале её русские войска одержали несколько побед. Затем всё полетело в тар-тарары.

Николай Второй давно сместил с должности главнокомандующего своего дядюшку Николая Николаевича, взялся командовать сам, а толку не было никакого. Царь показывал солдатам своего сынка юного царевича Алексея. Думал — войска воодушевятся. Но всё — напрасно. Солдаты были грязны, оборваны и злы. В Петербурге и Москве толпы женщин и детей громили магазины.

Томские власти не очень-то жаловали газеты, в которых появлялись мрачные сообщения. Но что делать? Не прежние времена! Телеграф все новости доносит до сибирской глухомани в момент! Да разве только в телеграфе дело? Кто-то ночами расклеивал по томским заборам листовки со зловредными стихами:

Пишет, пишет царь германский,

Пишет русскому царю:

Я приду к тебе, коллега,

Всю Россию разорю.

В некоторых листовках писалось и в прозе:

«Ужасная война, начатая капиталистами должна окончиться победой рабочих над капиталом».

Неожиданно вернулся с фронта Николай Михайлович Пепеляев. Соединение, которым он командовал, начинало бои под Варшавой, затем сражалось в Прибалтике, и отступило под Псков. Официально генерал-лейтенант прибыл лечиться после ранения и готовить резервистов. На самом деле он тяжело переживал свои военные неудачи.

Томичи не узнавали своего прежде блистательного генерал-лейтенанта. Из дома Николай Михайлович теперь выходил редко, благородное собрание не посещал. А когда жена и дети расспрашивали его о военных действиях, он отмалчивался. Лишь иногда с горечью говорил о том, что кругом — измена, армия предана. Но имена предателей не называл.

Он прожил после возвращения из армии всего несколько месяцев и умер в конце ноября. Отпевали его в церкви Александра Невского при следственном замке, ибо это было рядом с домом. На грудь генералу положили обнаженный меч, гроб был поставлен на лафет пушки. На воинском кладбище прогремел прощальный салют. Стиснув зубы и кулаки, стояли сыновья — Михаил Николаевич, Логин Николаевич. Анатолий был на фронте, а Виктор — после учительства в Бийске был избран в государственную думу и находился в Петрограде.

И всего через месяц после этих похорон телеграф принес из столицы удивительную весть: в Петербурге на Мойке во дворце князя Юсупова убит был любимец царицы Григорий Ефимович Новых, бывший Распутин! Но еще более скандальная весть пришла после похорон старца. На ту самую могилу, к которой в эти дни приходила молиться царская семья, офицеры вылили из ассенизационной бочки чуть не тонну самого свежего дерьма!

Газеты эту новость напечатать не могли, мешала цензура. Зато все томские заборы заклеены соответствующими листовками. И всё чаще в листовках звучали призывы: «Долой самодержавие!»

В заметенном сугробами Томске возле университетской ограды ректор сего заведения Михаил Фёдорович Попов повстречал следователя Петра Ивановича Кузичкина.

— Здравствуйте Петр Иванович! — приветствовал следователя руководитель кафедры судебной медицины. — Как дела? Не пора ли вам обратно в Москву? Что толку теперь искать бедного вампира, если, кровь россиян течет ведрами, а, судя по всему вскоре хлынет рекой? Хотя вообще-то я надеялся, что вы всё же разгадаете эту загадку. Вы же — московский специалист. Но, похоже, что не всякая тайна по зубам и московским пинкертонам!

— А вот и ошибаетесь! — рассмеялся Кузичкин, потирая замерзшие уши. — Я ведь именно к вам и направлялся. Берите с собой Бурденко, и прочих ваших студентов, им, думаю, тоже будет интересно посмотреть на этого уникума. Медикам ведь полезно посмотреть на вампира, тем более, что, может, больше никогда в жизни и случая не будет. Сейчас зайдём в полицию, захватим с собой пару полицейских чинов, и двинем прямо к вампиру.

— Значит, тот юноша, который парится теперь на психе, ни в чём не виноват?

— Абсолютно ни в чём!

— Я так и знал! Его глаза мне ясно сказали, что он тут не при чём. Но кто же — злодей?

— Наберитесь терпения.

Вскоре толпа студентов шагала за Кузичкиным, Поповым и двумя полицейскими чинами по Почтамтской улице. Вот они уже спустились по лестнице и подошли к Дворцу Второва.

— Понятно! — сказал Попов. — Алифер! Про него уже давно идут темные слухи.

Но Кузичкин прошел мимо входа в гостиницу.

— Да куда же вы нас ведёте, в конце-то концов! — воскликнул Попов.

— Тут — рядом! — отозвался Кузичкин, достав из кармана пальто револьвер, и проверив патроны в барабане.

Вот они миновали здание с термометром Реомюра, книжный магазин Макушина. Вошли во двор пахнущий шоколадом.

— Сюда, пожалуйста! — сказал Кузичкин, направляясь к флигелю возле шоколадной фабрики. — Господа студенты и медики, следите за всеми окнами, а я с полицейскими войду внутрь!

— Но это же квартира графа Загорского! — удивился Попов.

Кузичкин приложил палец к губам, затем быстро и легко взбежал на крыльцо, рывком отворил дверь, полицейские ринулись за ним. Прихожая и две комнаты были пусты. Повсюду были видны следы поспешных сборов. Кузичкин тотчас крикнул полицейским, чтобы срочно позвонили полицмейстеру, дабы было установлено наблюдение на вокзале и на всех выездах из города. Сам же он схватил кочергу и принялся ковырять ею в топке печи-голландки:

— Вот чёрт! Дотла сжег все бумаги. И что за нюх? Я ведь не дал ему ни малейшего повода для подозрений. Был уверен, что застану его врасплох. Ага! Он бросил свою дворянскую шпагу. И костюмы все свои оставил. А это что? Парики!