Проблески - Айрис Вольф

— а она была уже давно на середине реки или на другой стороне, где темной стеной стоял лесистый склон. У берега собирался песок, и он находил ее в тине — неподвижную, как ящерка. Он ложился рядышком, песок под его спиной раздвигался. Его охватывала отвага, он оживлялся; шум течения, звуки леса, ее дыхание; и он быстрым движением перекатывался на нее. Три родинки на ее щеке продолжались до живота, он прочерчивал эту линию рукой. Она закрывала глаза, он тоже становился недвижимым, прижимался к ней нижней половиной тела, пока она не переворачивала игру. Теперь она оказывалась сверху, льнула к нему, и он чувствовал ее тяжесть, как перед тем она ощущала его вес. С лугов доносился стрекот миллионов кузнечиков, гул, который он чувствовал всем своим телом.

Лев тихонько надел свои башмаки и вышел наружу.

Это было время, когда взлетали птицы и тропинки начинали отличаться от окружающей земли. Позади валунов протекал ручей. Кроме шума воды ничего больше не было слышно, и Лев вздрогнул, когда Имре внезапно возник подле него. Они, не поздоровавшись, пошли к берегу. Лев ограничился умыванием лица, рук и шеи, а Имре вымылся до пояса, потом дал ему свое полотенце и знаком велел следовать за ним. В хижине он поставил кофе. Они молча ждали, когда вода закипит и порошок осядет на дно кофейника.

Утро выдалось одним большим «до»: до того, как проснутся остальные, до того, как приготовят еду на весь день, до того, как возьмут бензопилы, колуны, до того, как наступит обеденный перерыв, до того, как его заберет к себе Имре, до того, как стемнеет, и он снова будет лежать в бараке среди остальных, и в нем станут тесниться воспоминания о доме.

Он размышлял, каково было бы навсегда остаться в лесу.

— А чего ты, собственно, здесь хотел? — спросил Имре.

Это Дорин рассказал ему историю Имре.

Неужто, мол, Лев верит, что такой человек, как Имре, добровольно проводил бы свою жизнь в такой глуши?

— Разве он похож на счастливого человека? — спросил Дорин.

Об этом Лев никогда не думал. Разве можно было разделять людей на счастливых и несчастливых? И на каком основании это делать? Имре был молчалив, жил погруженным в себя. Но, по разумению Льва, так поступают все: Бредика, Дорин, Валеа, буника, Ферри, а также его мать Лиз. Важным они не делятся. Даже с Като у него было так же, хотя иногда он хотел бы другого.

Имре вставал первым и ложился последним. В его хижине часто горел свет до поздней ночи. Хотя этот человек, казалось, почти не спал, он не жалел себя ни для какой работы. Лев не раз видел, затаив дыхание, как тот впутывался в ситуации, которых любой другой избегал бы.

У Имре был сын, сказал Дорин, он погиб в восемь лет.

— И как это случилось? — спросил Лев.

— В автокатастрофе.

Его брат сделал паузу.

— Имре был за рулем.

Крики, шаркающие шаги, немного похоже на шум в школьном дворе. Что-то в лице его собеседника изменилось. Имре, который изучал таблицу, выругался и выбежал наружу.

Лесорубы образовали круг. Лев присел на корточки, заглянул внутрь круга между ног. То, что Валеа был вовлечен в драку, его не удивило; удивительно было то, что он лежал внизу. Имре растаскивал драчунов, приказав собравшимся не стоять без дела на дороге — lábatlankodni, крикнул он, что человек рядом со Львом перевел как «расцепитесь». Мужчины неохотно разошлись, словно надеясь на новую схватку.

— Нельзя такое допускать, — сказал Имре и помог Валеа подняться на ноги.

Его брат не вырывался, но и не делал ничего, чтобы помочь, так что Имре пришлось тащить его на себе. Он велел Льву приготовить горячей воды и тряпку.

После того как рана Валеа над его глазом была обработана, лицо умыто, Имре налил водки.

— Послушай, я должен наказать вас обоих. Почините все инструменты. Если так не сделать, у меня здесь каждый день будет драка.

Валеа лишь пожал плечами и вытянул ноги на стул. Даже теперь даже здесь он не выказал слабости. Иногда Лев боялся, что и его отец был таким же: неприступным, враждебным, только уже забыл про это.

— Что произошло? — спросил Имре.

— Ничего, он сучий потрох.

— Да вы все тут такие.

Оба засмеялись.

Валеа, который до сих пор не обращал внимания на Льва, повернулся к нему и сказал, чтобы он убирался отсюда. Лев неохотно подчинился. Мужчины, которые ждали перед бараком, смотрели ему вслед. Лев догадывался, что они о нем думали: он не только брат Валеа и Дорина — мальчишка, который очень быстро попал в хижину Имре.

Хотя его братья входили в число самых молодых лесорубов, они получали лучшие инструменты, а когда по вечерам бывало вино, им наливали первым. Когда молодой рабочий, который — как Лев — попал сюда впервые, хотел сесть рядом с ними, ему объясняли, кто такие Лев и его братья. Богато украшенные ворота их домов показывали, что его семья не такая простая. Буника никого не оставила в неведении: ее предки еще в восемнадцатом столетии сажали деревья с австрийскими и саксонскими колонистами, прорежали леса, сплавляли плоты по Тисе — от Лесистых Карпат до Нови Сада.

Лев понимал, что эта история здесь имела значение. Что она и здесь была историей, но такой, в которую верили.

Каждую пятницу срубленные деревья транспортировались, подвозились продовольственные запасы, рабочие уезжали домой. Каждую пятницу Лев стоял у поезда, чувствовал ту тягу пониже пупка, которая звала его прочь отсюда. Лишь немногие оставались в выходные на лесосеке; потому что дорога была дальняя, потому что никто их не ждал, или они хотели, как его братья, подработки. Когда Лев приходил в хижину Имре, тот чаще всего был углублен в книгу и отсылал его прочь. Он учился играть в карты, в вист и покер, и спал ночи напролет, наконец-то. Вечером Георг рассказывал свои истории. Про водяной миндаль и душевных птиц, про туманных женщин, которые превращали людей в камни.

Работа продолжалась и в выходные, Лев любил эти сокращенные бригады, все делалось тише, слаженнее, и на обед он не уединялся, а ел вместе со всеми. Особенное доверие он испытывал к тому рабочему, Маттису, который хотел сидеть рядом с его братьями. Они разговаривали друг с другом, будто старые знакомые. Без какого-либо хвастовства, которое служило лишь тому, чтобы произвести впечатление на других, и заносчивость мальчиков из его школы теперь казалась ему смешной. Они