Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

старуха. За ее спиной мелькнул внушительный мужской силуэт с ружьем за плечами, и Деев не стал даже пытаться выскочить на улицу, лишь затараторил в распахнувшуюся щель: про пустыню, эшелон, детей… Много рассказать не успел: дверь захлопнулась.

Увидев Деева – вполне даже разговорчивого, а не лежащего пластом, – старая вновь одобряюще заскрипела на своем языке. Горячую его речь поняла вряд ли. С собой принесла еду для взрослого и таз с водой для ребенка. Вода была густого черного цвета, видно, настоянная на травах.

Этим-то настоем Деев и обтирал мальчишку – всю ночь, иногда прерываясь на сон. Ослабелый организм Деева еще требовал покоя, но взбодрившийся мозг отдыхать не давал: будил каждый час и гнал к соседу – щупать пылающий лоб, смывать с тельца пот и плотнее укутывать в одеяла – свою кошму Деев отдал мальчику.

Удивительным образом старуха обходилась без лампы: бесстрашно спускалась по крутым ступеням, поила и кормила пациентов-узников, ухаживала за дитем, хотя в подвале царил даже не сумрак – мрак. Видела в темноте? Деев не видел – и разглядеть лицо соседа за пару проведенных с ним дней так и не сумел.

Решил вот что: еще сутки провести на харчах в зиндане, собирая силы, а следующим вечером – бежать. Притаившись у входа, дождаться стука засова, а едва приоткроется дверь – нырк в щель. Постараться не сбить старуху с ног, чтобы не навредить. Охранника с ружьем наоборот – сбить. Самому утекать в первую же попавшуюся подворотню, а уж дальше – куда ноги вынесут.

За дни в подвале Деев изучил здешнюю жизнь на слух: утром и днем за дверью всегда было людно, и удрать через толпу удалось бы вряд ли. А во время поздних приходов старухи гул улицы стихал, одно только лошадиное ржание раздавалось неподалеку – тогда-то и надо было драпать. Сначала найти отделение милиции. А если нет его в этой аллахом забытой деревушке – отыскать в ближайшем городе покрупнее. Все же находится Деев не в какой-нибудь средневековой Персии, а в советском Туркестане! С помощью милиции снарядить экспедицию на поиски эшелона, а также прийти с инспекцией в этот подвал – мальчишку отправить в больницу, кем бы ни оказался, а хозяев дома судить. Всё.

* * *

Шаги за дверью приближались.

Деев стоял на верхней ступеньке, подобравшись, как боксер, и уставившись взглядом в щель у пола – щель светилась мягким вечерним светом, обещая скорый закат. Шнурки были завязаны накрепко и воткнуты в ботинки, чтобы не мешали при беге. Бушлат – застегнут под горло.

Шаги за дверью приближались, но это были не легкие старушечьи шаги, не ее деревянные сандалии. Несколько мужчин – даже не двое, а больше – топали к подвалу, переговариваясь и бряцая по камням обувными подковами.

С несколькими ему не справиться. Без револьвера, одному, еще слабому от истощения – нет, не справиться.

Лязгнул железный засов.

Щель распахнулась до проема. В нем – три силуэта: показалось – с гигантскими головами, оказалось – в мохнатых лисьих шапках. У всех троих – ружья, наставлены на Деева. Загалдели по-своему, поводя теми ружьями, – обращались к нему.

Сердятся, что у двери стоял? Примирительно подняв ладони, Деев отступил по ступеням назад, но мужчины загалдели громче. Предлагают идти вперед? Он поднялся обратно к выходу и шагнул за порог.

Дернули стволами, показывая направление, каркнули повелительно – и он зашагал, медленно переставляя ноги и оглядываясь на сопровождающих и окрестности.

Низкое двухэтажное строение обрамляло квадратный двор. Над головой, квадратом же, светлело предзакатное небо. В одном углу – свечка мечети. Другой словно выжрало мощным взрывом или бомбежкой: там уже не угол, а одни развалины, один огромный пролом, и простирается за ним до горизонта голая земля – пустыня.

Да и весь этот дом – без окон, с арочными сводами, в которых темнеют дыры вместо дверей, сложенный из плоского рыжего кирпича, наполовину вывалившегося из кладки, когда-то покрытый изразцами и мозаикой, а теперь только пылью и трещинами, – весь этот дом был уже сплошная развалина. Не взрывом перекосило пролеты и разрушило балки перекрытий, а – временем. Не взрывом сорвало бирюзовую смальту со стен, а – временем. Время засеяло мощеный двор полынью, забило комнаты песком и обглодало нарядную некогда мечеть, оставив от нее лишь мертвый остов. Это был заброшенный караван-сарай, и возраст его измерялся не годами, а столетиями.

В караван-сарае жили люди. Признаки их обитания смотрелись чуждо в этом пустынном и почти навеки уснувшем пейзаже. Несколько костров, разведенных на камнях, и сидящие вокруг мужчины с винтовками. Несколько арб и телег с торчащими оглоблями, уставленных сундуками, горшками (повозки перегораживают двор надвое, отделяя половину под загон, где стоят распряжённые лошади). Пара пестрых юрт, расставленных прямо в арках первого этажа. На втором – сохнущие после стирки ковры и белье. Нет, люди не жили здесь – скорее, укрывались. Это был не дом, а прибежище. Кочевая стоянка.

И кочевники эти были не мирные пастухи, а воины. На груди – перекрестья патронташей, бинокли. На поясе – кинжалы. На земле и к стенам прислоненные – ружья, ружья… Женщин почти не видно – либо нет вовсе, либо прячутся. Деев только однажды заметил, как мелькнула на балконе второго этажа фигурка с закрытым лицом, – возможно, уже знакомая старуха.

Его вели по периметру двора. Мимо черными дырами плыли бесчисленные арки – входы в жилища первого яруса. Из дыр тянуло затхлым. В одной сбились в кучу бараны, оттуда неслось полусонное блеяние. В другой что-то светлело неподвижно – повешенное тело в ватном халате. На висельника никто не обращал внимания.

Еще издалека Деев понял, куда направляют его винтовки конвоя. Одна сторона двора была освещена ярче других – в арках пылали торчащие из глиняных кувшинов факелы. Над мостовой возвышался длинный помост, застеленный крупно-полосатой циновкой. На циновке сидели мужчины и ели. Сидели рядком, скрестив ноги и удобно развалившись, пальцами подбирая со стоящих перед ними плоских тарелок еду. Тринадцать человек – не простых, а каких-то очень важных: от каждого веяло гордостью и мощью, словно заняли помост тринадцать племенных быков или тринадцать тигров.

И был это не просто ужин, а какая-то особая трапеза. Уж слишком громко звучали тигриные голоса. Слишком заливисто хохотали. Слишком азартно кричали что-то остальным воинам, рассевшимся у костров, – и слишком исступленно те ревели что-то в ответ. Во дворе не пахло вином или водкой, а только горящей нефтью от факелов и вареной бараниной – люди были пьяны не спиртом, а своей особой радостью. И чем ближе подходил Деев к сотрапезникам, тем ощутимее становилось исходящее от них возбуждение – сам