Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

его Корсика и, когда с ним говорил, смеялся одними глазами. Родимое пятно у Финогеши на левой щеке, барин сказал – точь-в-точь Корсика, остров в Средиземном море, вот красиво как, а то – Обляпыш, Обляпыш…

Как Финогеша завел разговор, что хочет в пролетарии, барин чуть со смеху не упал: “Куда тебе в пролетарии? Ты, Корсика, Лель, Лелям нельзя на завод. На заводе мат, гарь, грязь, а после работы – водка и бабы… Вот насмешил…”

Смеялся, а глазищи черные в тревоге, я-то вижу…

И подарил Финогеше хутор Каролинка – живи, мол, на земле, крестьянствуй, женись хоть завтра (Финогеше уже семнадцать было), с земелькой-то человек сам себе хозяин…

А тот все равно на завод ушел, в посад Корытов…

(…)

Мы с Евгеньей Евгеньевной были в оранжерее… Финогеша пришел пьянющий, ходил по усадьбе, кричал про бурю, про революцию, всех переполошил, собаки гавкают… Барин вышел на крыльцо, сказал мирно:

– Иди, Корсика, проспись. А что до бури, то мы стрезва поговорим и на барометр вместе посмотрим.

Финогеша вдруг раз – и трезвый.

– Вы бы лучше портпледы свои собирали, я на заводе в кружок записался, там ясно говорят – скоро помещикам крышка, на суках болтаться будете.

Барин ему опять по-доброму:

– Будем, будем, а сейчас спать. Женюра, принеси-ка ему, возьми у меня в кабинете…

Я потом думала – если бы он Викентия-слугу послал или Антонину-горничную, ничего бы не случилось. А то Евгенью Евгеньевну… Она Финогею чашечку протянула, чашечка – хрусталь с серебром, называется “баккара”, а он ее руку возьми и оттолкни…

Барин плетку хвать и как пошел его хлестать – ах ты, холоп, вон пошел…

А Финогеша в воздухе растаял… Барин воздух похлестал еще и сел в кресло на терраске… И такой мигом стал старый. Все вокруг него хлопочут, а он посмотрел на меня прямо и сказал:

– Старый я стал, Стефания, вот что…

Никогда не называл Стешей или Фаней, всегда полным именем.

Потом занятия опять начались, а он все в тоске. Я собрала землянику последнюю, с горстку, походить пришлось, конечно, август ведь был, последние ягодки, принесла, он же сам учил – средство от страданий сердца, делает сердце веселым, и сама ягода похожа на сердце. Он только запах земляничный вдохнул и спросил:

– Сколько тебе лет, Стефания?

Говорю:

– Пятнадцать.

Он улыбнулся:

– Мне тоже. Мне тоже было когда-то пятнадцать…

На другой день прихожу на школу, Викентий выходит – барин спозаранку ушел куда-то, может, на озеро… Гардину снял, взял с собой, а следом ходить не велел, сказал: “Накажу, кто следом пойдет…”

И так тревожно мне стало… Я – на озеро, а лодки его нету…

Через день за мысом нашли – он гардиной накрылся, чтобы птицы лицо не поклевали… Лежит, красивый такой и нестарый совсем, руки на груди сложил, а в руках вместо иконки – вереск. Цветок одиночества…

(…)

Евгенья Евгеньевна на похоронах совсем не плакала. Отозвала меня в сторону и строго так:

– Ты ерунду не думай. Сама запомни и другим говори: “Алексей Евгеньевич – настоящий самурай. Он просто приказал своему сердцу остановиться”.

(…)

Финогеша очень горевал, себя винил и боялся. Хотел руки на себя наложить. Яким ему говорит: “Это легче легкого, а ты пойди-ка лучше прощения попроси, ты русский, у вас вера такая, что велит просить прощения и прощать”. Финогеша и прощения просить боялся. Собрался с духом. “Ты, Стеша, пойди со мной, я заранее на колени встану и на коленях к Евгенье Евгеньевне подползу”.

Мы подходим, а она как дитя малое – сидит на ступеньках и с фарфоровой куклой по-французски – ква-ква-ква…

(…)

Барин перед тем, как на лодке пойти, записку написал – травник отдайте Стефании… Мне и отдали, Викентий с Антониной, верные люди… Это в сентябре семнадцатого было.

(…)

Их ведь два брата, Афанасий и Афиноген, Финогей, Финогеша. В 20-е Афоня такой рьяный стал, избу-читальню сколотил, сам Лившиц из Щегеля приезжал, читал лекции с туманными картинами – о мироздании… А Финогеша то пропадет на полгода, то появится, то в Щегеле, то в Корытове, и не поймешь, где служит и зачем мотыляется. Афоня у Евгеньи Евгеньевны граммофон отобрал на нужды просвещения. А она, бедная, как головой ослабела, только музыкой и утешалась. И вот садится Афоня вечерять с женой, а ему голос: “Афонька, вороти граммофон”. Тот понимает, чей голос, а виду не подает, как будто не слышит. Стеснялся очень, что у него, активиста, брат – невидимка… Ест себе дальше. А голос опять: “Афонька, сукин кот, ходи носи граммофон к Евгенье Евгеньевне”. Жена Афонькина, Луша, на сносях, сидит ни жива ни мертва… Она и велела: “Афанасий, у нас дети малые и я на сносях, а он колдун, еще порчу напустит…” Пришлось обратно нести граммофон…

Афоня, как родилась у него в двадцать пятом году, кроме двоих сынов, вторая дочка, поехал в Щегель к начальству, товарищу Рымже. Так и так, говорит, я для советской власти полезный, пусть и она мне добром отплатит. Это какого же добра тебе от советской власти надо? У меня, отвечает, два сына и две дочери, так я не хочу, чтобы дочери мои Лягушкиными были, для барышень фамилие совсем не подходящее, мало, что ли, мы с братом в детстве горя с такой фамилией повидали? Прошу советскую власть поменять мне фамилие и все бумаги выправить. Товарищ Рымжа засмеялся и говорит – какую же фамилию ты хочешь вместо Лягушкина? Может, Царевнин? Как в сказке? И хохочет. Афоня говорит – а хоть бы и Царевнин, очень даже ладно. Рымжа говорит – хорошо, знай, что советской власти для людей ничего не жалко. И стали они все скопом Царевнины. Так Афонька какой хитрован – советский-советский, а как начали с хуторов сгонять в колхозы, как пошли раскулачивать, молчком собрал семейство и бегом отсюда… Говорили, на Кавказе где-то устроился…

(…)

А Финогей то пропадет на полгода, то появится, то в Щегеле, то в Корытове, а в Алатовичи и носа не кажет – там сельхозтехникум стал в двадцать седьмом году. Я пошла было учиться на вечернее, а не могу. Кажется, вот-вот барин выйдет, Евгенья Евгеньевна на фисгармонии будет играть. И слушаешь вроде про коровьи болезни по-научному, а слезы так и льются…

А! Про техникум-то! В двадцать пятом году – хлоп! Кампания! Декрет о выселении помещиков. Я думаю – как же Евгенья Евгеньевна, головой слабая? Хоть к себе бери… Пошла в усадьбу. А там Антонина уже вещи укладывает – уезжаем, говорит, к родне в Ригу. Человек приходил, городской, в кожаной пальте, сказал, надо уезжать, принес бумаги и билеты на паровоз. Чудеса! Ага, понимаю, что без Финогеши не обошлось. Хоть как-то вину искупить. А Викентий, старик-слуга, устроился жить при Чернецком погосте. Хорошо, если помереть успел до того, как