Искусственные связи - Натан Девер

Но ты все рвешься в бой, твореньями забытый.

Да, все теперь – музей, за что и чтим тебя,

Поставщика зеркал и непрозрачных окон,

Забывшего на миг, что победит экран.

Бэнкси

Глава 4

«Предупреждение: это заготовка статьи о человеке. Вы можете помочь Википедии, дополнив ее. Мессион – псевдоним франкоязычного поэта, чья личность не установлена. Он стал известен после публикации в созданной Адриеном Стернером социальной сети «Анти-Общество» сатирического стихотворения «Плеймобиль!», которое высмеивает Антимир, изобличая виртуализацию общественных связей. Скрытый смысл стихотворения остается предметом многочисленных интерпретаций».

На этом статья в Википедии про Мессиона кончается. В целом добавить пока и нечего: это вся имеющаяся на сей день информация. Дать редакторам статьи дополнительный материал – эта задача всецело ложилась на Жюльена. Нужно было как можно скорее приниматься за работу, следуя советам, которые Стернер изложил во втором, заметно более длинном письме: «Как только станете знаменитостью, – настоятельно рекомендовал глава Heaven, – живите затворником. Вы больше не сможете спокойно выйти в Антимире на улицу так, чтобы вас не окликнули, не сфотографировались с вами, не набросились с интервью… Если уступите искушению и решите порадовать фанатов, ваша тайна раскроется за пару недель, и о вас все забудут. Вы богаты, а потому обоснуйтесь в каком-нибудь укромном месте, но в самом центре Нью-Йорка: так вы будете в оке тайфуна. Особенно остерегайтесь встречаться или общаться с друзьями. Из дома выходите только при крайней необходимости, и всегда скрытно. Также не публикуйте по нескольку стихотворений разом. И смело замолкайте на месяц-другой, если в том есть потребность».

Жить «в оке тайфуна»… Только одно место в Нью-Йорке подходило под это описание: верхний этаж «Мандарин Ориентал», к которому Мессион все больше привязывался. Он решил переоборудовать три президентских номера таким образом, чтобы они сообщались между собой, и телохранители могли жить в комнатах, смежных с его спальней. Почти месяц он не покидал этой золотой клетки. Жюльен подключался каждый день, в десять вечера: не рискуя выходить на улицу, Мессион довольствовался панорамными видами или читал, что пишут о нем в анти-СМИ.

Все остальное время Жюльен писал стихи. Он садился за стол перед чистым листом А4 и вооружался гелевой ручкой. Поначалу он не знал, о чем будет стихотворение. В голове сидело только смутное представление или тема, от которой он думал отталкиваться, хорошо звучащее слово, приглянувшийся образ. Он напитывался тишиной комнаты и, не напрягаясь, даже не пытаясь сосредоточиться, позволял словам самим собираться на бумаге в наклонные синие строки. Постепенно рождалась первая и задавала тон. Из нее проклевывалось что-то вроде музыки, мелодии без нот, которая теперь крутилась в голове. Незаметно для него ритм начинал укачивать, подчинять себе мысли, мозг подстраивался под него, и кусочки фраз приходили сами: ему казалось, он вылавливает их из воздуха комнаты, извлекает из царящего вокруг покоя. Раскладывает их на бумаге, и слова тут же клубятся, сцепляясь метафорами. Образы, поначалу путаные, упорядочиваются и проясняются, переплетаясь друг с другом. Записывая их, он чувствовал, будто и сам отмывается от какой-то мути и, приручая их, легчает вместе с ними.

На правку стихотворения могло уйти двадцать минут, или час, или целый день. В такие моменты он терял чувство времени. Единственным, что на него указывало, был двусторонний лист, заполнявшийся с невозмутимостью песочных часов. Постепенно соотношение синего и белого на нем менялось до противоположного. Чернила отвоевывали территорию, то там, то тут расходясь метастазами слов, стрелочек, зачеркиваний и сносок. Метафоры расползались во все стороны, а побежденная белизна листа отступала и вскоре жалась лишь по краям и между строк. Когда место, чтобы писать, кончалось, Жюльен вставал, делал кружок по своей студии и зачитывал черновик вслух. Когда говоришь в одиночестве, все видно яснее. Стоило стихам зазвучать, как он однозначно распознавал все ценные места и весь шлак. Затем он переписывал их на чистый лист. Теперь задачей было упростить, укоротить, прояснить все, что трудно для восприятия. Когда ему казалось, что текст наконец отшлифован, он включал компьютер. И передавал эстафету Мессиону: отныне стихи принадлежали ему.

Весь сентябрь он продолжал разрабатывать жилу «Плеймобиля!». В каждом новом стихотворении чередовал поучительный и язвительный тон. Например, «Хештеги» сплошь проникнуты мотивом рабства. Там Мессион заигрывал с образами из теорий заговора, намекая на некие «темные силы» или анонимные «сети». Случалось ему и прямо призывать к ненависти («И проклинайте свет…»). Такая внезапная неистовость, вкупе с поэтикой, где соседствуют виртуальные «помойки» и «вопиющие пупы», придавала его стилю остроты. Но порой его стихи, напротив, звучали как шепот, обреченная жалоба, – например в последней строфе «Листая ленту», где поэт говорит о тщетности своих усилий («Внимание привлечь пытаясь понапрасну…»). Также Жюльен метался между речью от первого лица, безличным регистром и обобщенным «мы», – и каждый из вариантов тянул в свою сторону, звуча то частной исповедью, то критикой роботизированного общества отчуждения, то пощечиной читателям. Но несмотря на все различия, суть не менялась. Стихи всегда описывали человечество, в котором ничего человечного не осталось.

В заглавиях Жюльен, как правило, отсылал к конкретным знакомым действиям: листать ленту в соцсети, обмениваться комментариями с подписчиками, ставить хештеги. Эти образы, как впадающие друг в друга реки, вели к одному и тому же мраку. Соцсети постоянно описывались как заводы, производящие страдание, как механизмы для отупления, как устройства для загрязнения умов. В еще неизданном – то есть не опубликованном в Анти-Обществе – стихотворении Жюльен издевался над взрослыми людьми, которые как подростки шлют друг другу смайлики вместо того, чтобы общаться. Он начал такой строфой со сбитым метром:

Вы зомби что слюной исходят по улыбкам

Вас радуют значки в которых смысла нет

С утра до вечера мигаете друг другу

А что за тем слова стоят не вспомнить вам

Те лица-зеркала к себе вас приковали

Как псы хозяину уподобляясь им

Вы скоро головы замените на смайлы

В тот период Жюльен избегал верлибра, пристрастившись к александрийскому стиху. Не то чтобы он сильно симпатизировал классицизму, просто чувствовал: писать что хочется выходит свободнее, если подчиняться какому-то условию – любого рода, лишь бы оно держало его в узде. Вскоре эти барьеры – количество слогов в строке, за которое нельзя выходить, и цезура – стали ему лучшим подспорьем. Если строчка укладывается в шесть стоп и слова через край не вываливаются, значит, он пишет стихи. Если, напротив, он выходил за рамки, текст превращался для него в хаотическое