Искусственные связи - Натан Девер

занесет, на рассвете оказываться на перроне случайного вокзала, отдаваться обаянию незнакомого города, искать гостиницу подешевле, бродить от музея до пляжа, между церквями и парками, чередовать купания с прогулками, есть ризотто в Милане, фиш-энд-чипс в Лондоне, тапас в Барселоне и круассаны в Вене, заводить мимолетные знакомства, шагать от рассвета до заката, не заглядывая в карты… А главное – забыть про Париж с его рутиной…

– Я ведь не сказал тебе главного, – закончил Тибо еще веселее прежнего. – Я влюбился!

Жюльен машинально спросил, как ее зовут. Партен возразил, что речь не о женщине. Жюльен задал вопрос в мужском роде. Опять мимо: и не о мужчине. Пока Жюльен подыскивал формулировку для среднего рода, Тибо раскрыл тайну:

– Нет-нет, все равно холодно: я втюрился в город. Причем всерьез. Ей-богу, любовь с первого взгляда! Прямо вспышка, такая, что хоть завтра готов все бросить.

Партен описал, как это было. Путешествие шло к концу. Возвращаясь из Милана, он запланировал сделать последнюю остановку в Ницце, а потом уже ехать в Париж. Не то чтобы его манил Лазурный Берег. Напротив, он никогда там не бывал, потому что весь регион представлялся ему каким-то шумным и кичливым. Но других поездов не было – судьба любит играть в случайности. В назначенный час поезд Вентимилья – Канны прибыл на вокзал Ниццы. Топча брусчатку ее улиц, он почувствовал, будто встретил родственную душу. Может, дело в пальмах с цветами? Или все из-за моря и гор, смотрящих друг на друга? разноцветных бульваров, почти как в Париже, но уже как в Италии? мягкого климата? пешеходов, спокойных, но решительных, как будто гордо несут секрет счастья? или просто той особой алхимии, из-за которой Ницца напоминает декорации для пьесы?

– Конечно, все, что я тут рассказываю, жутко карикатурно, – признал Тибо. – Но клянусь, это правда! Осознание свалилось на меня внезапно, как только я вышел с вокзала: я создан для этого города. И с тех пор только о том и думаю. Представляешь? Я тридцать лет живу в Париже, ни разу не менял квартиру, и вдруг мне хватает полдня, чтобы послать все к чертям. Уж поверь, я сам удивлен не меньше…

Пока Партен рассказывал о своем решении бросить Piano Vache и пойти работать в какой-нибудь бар в Старой Ницце, глаза его загорались все сильнее. На зарплату плевать, он решил окончательно и бесповоротно. Тут же, без перехода, он начал поносить Париж, этот город, где праздник давно уже кончился и остались только постоянный стресс, карьеристы и пробки, проблемы и астрономические счета за аренду квартиры, толпы в метро и дождь по воскресеньям. Он продолжал честить столицу, порой обвиняя ее во взаимоисключающих бедах: например, что она слишком загрязнена и тут же – что слишком загоняется по экологии, слишком скучная и слишком огромная, слишком держит тебя в тонусе и слишком съедает время. Послушать его, выходило, будто Париж – это живая личность, ревнивая и злонравная: этакий извращенный нарцисс, а то и диктатор.

– Ну а тебе самому не хочется сбежать куда-нибудь подальше от этого токсичного города? – спросил он вдруг, так пристально уставясь Жюльену в глаза, будто это был самый философский вопрос, какой только слышал мир со дня сотворения.

– И да, и нет, – рассудил Жюльен, не говоря приятелю того, о чем думал на самом деле: что он уже сбежал, по-невзаправдашнему, во вселенную, которая куда увлекательней любых Лазурных Берегов. И что отвращение у него вызывает не Париж с его окраинами, а вся действительность. Что каждая частичка этого мира если не претит ему, то по крайней мере никак не трогает, – включая душевные излияния физической личности на обзорной террасе над парижским Марэ, где все для него будто в тумане. Что корень проблем не в деньгах и не в стрессе: будь он хоть богатым, хоть бедным, хоть самозанятым, хоть рантье, ничто не доставляет ему удовольствия, сравнимого с жизнью его анти-я. И что его Ниццу зовут Антимир.

Вернувшись в Ренжи, Жюльен решил, что, прежде чем возвращаться в свою халупу, за компьютер, имеет право на одинокий ужин в «Наковальне». Однако, едва он подключился, высветилось странное уведомление: ему пришло письмо лично от Адриена Стернера.

«Дорогой Мессион!

Не знаю, что заставило вас разродиться таким стихотворением, но спешу вас искренне поздравить: я обнаружил его утром, когда пришел в офис, и сразу оценил вашу дерзкую непочтительность в адрес Антимира. За этим иконоборческим слогом чувствуется несомненный талант. Даже больше: талант многообещающий.

С момента создания Анти-Общества меня больше всего радует видеть, как оно помогает выражать себя людям искусства, таким как вы. Так что я решил увеличить аудиторию вашего поста: к вечеру его должны просмотреть примерно 20 миллионов раз.

Собираетесь ли вы продолжать в этом направлении? Что-то мне подсказывает, что да… Чтобы вас подбодрить, я планирую дарить вам 40 миллионов клиаголдов всякий раз, когда вы опубликуете стихотворение. Распоряжайтесь ими с умом!

Из соображений конфиденциальности через три минуты это сообщение автоматически исчезнет. Прочтите его внимательно и никому не сообщайте о нем, даже близким. Если пойдет слух о том, что мы поддерживаем профили некоторых игроков, а других – нет, то, в соответствии с принципом анонимности, я буду вынужден безвозвратно удалить ваш аккаунт.

Верю в вас и доверяю вам.

С уважением,

Адриен Стернер»

Жюльену стоило немалого труда сосредоточиться на строках письма: экран пестрел всплывающими уведомлениями. Миллионы лайков. Столько же комментариев. И целый вихрь сообщений от незнакомых людей, которые изливали свои мысли в личку Мессиону. Стоило ему открыть одно, как его тут же уносило вниз лавиной новых входящих. Он попытался закрыть окошко соцсети, но Гугл Хром сообщил ему, что вкладка не отвечает. Он упорно тыкал в кнопку «Выйти из программы», попробовал открыть диспетчер задач, но тут компьютер вдруг стал сбоить. Через пару секунд тачпад уже обжигал пальцы, приложения хаотично запускались и закрывались сами, а экран нагревался все сильнее. Вскоре весь мак лихорадило под пронзительный свист вентилятора: он будто задыхался, агонизируя. Батарея разряжалась с бешеной скоростью. Не успел Жюльен найти зарядник, как перед ним уже зиял черный экран.

Часть III

Перезагрузка

Глава 1

Что в этой истории озадачивает больше всего? Что он вот так внезапно сделался знаменитостью? Что слава пришла тогда, когда он меньше всего этого ждал? Смерть Генсбура, несколько стаканов плохого вина и клавиатура – неужели это и есть рецепт известности? И вообще, с какой стати Адриан Стернер написал ему? Что такого замечательного усмотрел гендиректор Heaven в его пьяных виршах? Где он увидел «стихотворение» в этой