Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг

Предлогом служила всё та же курсовая.

– Мы проповедуем всеобщее братство, – сухо ответил он.

Я потерпел неудачу, и за это зауважал его. Потом, через неделю, ничуть не обескураженный, подошел к нему снова. На этот раз я напечатал список вопросов, который сунул ему в руки.

– Это для курсовой? – хмуро спросил он. Пальцы у него были длинные, тонкие, с красивыми бледными заостренными ногтями.

– Не совсем, сэр, – ответил я. – Это скорее личный интерес. Я подумал, что, поскольку вы… Я хочу сказать, что слышал, будто вы…

Вторая причина, почему я заинтересовался Организацией (я перечислю их все), состояла в том, что мать была решительно против моего вступления. Ничего, что моя тетушка вышла замуж за Джорджа, мы тут не ханжи, и прочее, так заявила она. Но я-то знаю, что ей никогда не нравилась родня мужа. Убежденная, что ее брак с отцом – типичный мезальянс, она подумала, что для сестры ее мужа в самый раз пасть еще ниже, выбрав в мужья Джорджа. А вот ее избалованному, не по годам развитому единственному дитяте, который собирается стать великим писателем, связываться с этой вульгарной, подозрительной, ограниченной компанией негоже. И вообще это опасно. Правду говорят, что их деятельность незаконна? Я с удовольствием бросил ей вызов: наконец-то она нашла причину для беспокойства. (Я рос чересчур послушным ребенком.) Спустя несколько лет она сама примкнула к Организации. Я был поражен.

К своему удивлению, я заметил, что Крэнстон вдруг потеплел ко мне. Он неловко вцепился мне в локоть.

– Как вас зовут?

Крэнстон пригласил меня в свою однокомнатную квартиру около университета и начал готовить растворимый кофе на электроплитке. Потом перегорел шнур. В тот день мы проговорили несколько часов, первая беседа из многих. Он снимал с полки старинные фолианты в кожаном переплете – XVII века! – и показывал их мне. (Один назывался «Океания».) Я был польщен! Передо мной стоял человек, каким я и представлял себе члена Организации: достойный, умеющий связно излагать мысли, сдержанный и всё-таки (такое не спрячешь) охваченный страстью.

Мне до той поры еще не встречался член Организации (притом что этот тип весьма распространен), который стыдится принадлежности к ней и всячески это скрывает.

Крэнстон улыбнулся – понимай как хочешь. Его крупная, похожая на череп голова выглядела красивее, когда он не улыбался. А в улыбке обнаруживалось, что у него проблемы с деснами. Мало-помалу он начал рассказывать мне об Организации. В отличие от дяди, Крэнстон не хвастался участием в движении. Его замечания были беспристрастны, основаны на фактах. Для него я по-прежнему был посторонним, и он не пытался обратить меня в свою веру. Я сидел в сломанном кресле, очарованный его целеустремленностью, и мечтал принять участие в том, что его вдохновляло.

* * *

Мне лучше пропустить этапы вступления в Организацию, поскольку я чувствую, что возвращаюсь к тому благоговейному настрою, который привел меня сюда. Коль скоро я пытаюсь собрать воедино причины ухода, объяснить их и, возможно, исповедавшись, укрепиться в решении.

По-моему, основная причина в том, что, несмотря на провозглашаемый дух товарищества, я чувствую себя одиноким. Объяснить это нелегко, ведь вокруг собратья, в Организации я приобрел друзей, любовь, профессиональные связи и девять лет назад женился. Я никогда не бываю один. Хотя в нашем движении участников немного, крохотная частица мирового населения – во многих местах Организация так и не утвердилась, – мне иногда чудится, что мир населен одними «нашими». Куда бы ты ни отправился (а я путешествовал по трем континентам), всё время с ними сталкиваешься. Может быть, это иллюзия, часть особого склада ума, уникальный взгляд на окружающее, который ты приобретаешь, вступая в Организацию, некий вид защитной близорукости, сопутствующий приему в сообщество. Бывало, заводишь разговор с незнакомцем, не подозревая, что он состоит в Организации (хотя должен заметить, никогда нет полной уверенности, что он не из наших рядов, уверенности, которая порой раскрепощает, но зачастую и сдерживает общение), а человек оказывается твоим собратом.

Возможно, по каким-то личным причинам он это скрывает или боится новых гонений.

А может, он несознательный участник, прекративший платить взносы и посещать собрания. И пусть так оно и есть на самом деле, я отношусь к нему как к полноправному члену Организации. Среди особенностей нашего движения есть и такая: мы старательно подбираем кандидатов и принимаем новых членов (по крайней мере напускаем такой вид), мы не допускаем и мысли о том, что кто-то мог покинуть Организацию. Никогда. Даже после исключения проштрафившихся участников не упускают из виду, наблюдая за ними вполне благосклонно.

Однажды я спросил Организатора, почему движение так привязано к бывшим участникам. Что это, сентиментальность? Мы вроде избавились от недовольных и людей, не приносящих пользы. Лучше разработать четкие образцы недостойного поведения и надежную процедуру исключения из Организации; вот так же, заключая брачный контракт, знаешь, что всегда можно развестись.

Разговор происходил четыре года назад, когда я и не помышлял об ином отношении к Организации, кроме гордости за нее. Старик только что оклемался после первого инфаркта. Я редактировал перевод его третьего сборника полемических статей. Только теперь я сознаю, что у меня был шкурный интерес: я заранее ходатайствовал за возможность бегства.

Я не говорю о том, что исключение из Организации невозможно. Вполне возможно. Но только после безобразных публичных поступков. Одни настаивают, что достаточным основанием можно считать вступление в другую организацию. Для других это переезд в страну, где «наших» нет совсем, даже небольшой ячейки, зародыша. (Мало кто считает, что второе равноценно первому.) Третьи исключили бы любого, кто осуждает Организацию или раскрывает ее секреты чужакам, снисходительно относясь к проступкам, которые не получают огласки. И всё же никто не может с уверенностью сказать, за что тебя исключат, а за что нет. Организатор частенько удивлял непокорных своей снисходительностью. Вот еще одна причина, и далеко не единственная, почему я до сих пор не предпринимаю конкретных шагов. Куда проще было бы знать, что подобный случай уже когда-то произошел и некоторые шаги, на которые я решусь, будут иметь последствия.

Вы наверняка заметили, что я отвлекаюсь. Дело в том, что причины, по которым мне трудно уйти, не совпадают с побудительными мотивами. Именно это я собираюсь объяснить.

Я ведь упоминал об одиночестве, от которого страдаю, несмотря на постоянное окружение. Вряд ли мне удастся описать свое одиночество точнее, чем выражением «отрезанный ломоть». Но от чего отрезанный? После каких-то двенадцати лет принадлежности к Организации я плохо помню, как живется без нее. Поймите, я не отрицаю преимуществ и привилегий членства, но