Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

«Ничего, не у нас, так у детей наших все получится, – улыбнулась Мура, – они растут другие, смелые, свободные. Сломать их будет не так просто, как нас. Они ведь родились уже при социализме, с материнским молоком впитали веру в светлое будущее, в то, что они его обязательно достигнут. Не станут они жить с приставленным к голове пистолетом! Хоть тресни, а не станут! В школе в них воспитывают дух товарищества и самоотверженность, а эти качества никак не сочетаются с доносами».

Мура подумала о дочери. Нина девочка прямая, честная, отважная. Такую сломать не получится ни у кого. Виктор, правда, старается, подтачивает потихоньку, только и слышно от него «молчи, не высовывайся, не спорь со старшими, учителя лучше тебя знают, наболтаешь лишнего – исключат из пионеров, прощай тогда комсомол, а с ним высшее образование». Нудит и нудит, Муре так хочется заткнуть его, останавливает только то, что он прав. Для души Ниночки его проповеди губительны, а для жизни – прав он, черт возьми! Вот и выбирай, что лучше загубить ребенку, – душу или будущее. И вообще непонятно, имеет ли она право давать дочери советы, когда сама только повторяет генеральную линию, как попугай, и вообще далеко не образец той честности и принципиальности, которую хотела бы видеть в Нине.

Мура пригладила волосы, застегнула пиджак и сунула ноги в уличные туфли, мимоходом заметив, что надо бы их отдать в ремонт, а то скоро станет совсем неприлично. Как партактив, она имела право на спецобслуживание, но избегала пользоваться им, даже кофе больше не брала в закрытом распределителе. Получая то, что было простым гражданам абсолютно недоступно, Мура чувствовала себя не небожительницей, а, наоборот, последней холопкой, которой кидают с барского плеча обноски и объедки. Тем более после позора на бюро ей совершенно не хотелось встречаться с высокопоставленными товарищами по партии. Она боялась видеть на их лицах удивление и растерянность, мол, как это, неужели тебя еще не посадили?

Не посадили. Надолго ли? И надолго ли на свободе Воинов с Гуревичем, чьи фамилии уже точно прозвучали в Большом доме, ибо там знают все, что происходит в партийных кабинетах. Не надо обольщаться, они на свободе, пока какому-нибудь ретивому следователю НКВД не захочется повышения, а для этого надо раскрыть заговор и выявить сеть. И их троица подходит для этого как нельзя лучше. Мура почти увидела небольшую заметку в газете «Ленинградская правда», которая появится после их ареста. На серой, пахнущей морем и мороженым бумаге ленинградцы прочтут, что «силами доблестных чекистов раскрыт очередной троцкистско-зиновьевский центр. Гнусная вредительская деятельность в этом случае вдвойне гнусна, ибо террористы окопались в стенах ведущего медицинского учреждения, прикрываясь белыми халатами, а руководителем банды оказалась секретарь партийной организации, которая подстрекала врачей убивать трудовой народ».

Типографская краска размазывается, пачкает руки, и никто не дочитывает заметку, не узнает, как именно страдал трудовой народ от рук двух врачей и парторга, что они успели сделать такого ужасного, кроме вынашивания злобных замыслов да зубовного скрежета…

Хотя нет, на врачей всегда можно найти реальный компромат. Напишет бабка жалобу, что «деда-то моего врачи на операции зарезали» – и вот тебе, пожалуйста. А что дед неделю лечил ущемленную грыжу водкой и у него развился такой махровый перитонит, что сам Гиппократ его бы не спас, это никого не интересует. Вредительство, да и все.

После бюро Мура жила как безнадежно больная, примирившаяся с тем, что лекарства нет и жить осталось недолго, значит, надо радоваться каждому дню.

Мура вздохнула, пытаясь найти в сегодняшнем дне повод для радости, и тут в дверь робко постучали.

– Войдите, – бросила она.

На пороге показался Гуревич с небольшим свертком в руках.

– Разрешите?

– Да, да, пожалуйста, – буркнула она и отвернулась, чтобы не показать своего волнения. Лазарь Аронович давно к ней не заглядывал.

– Я, Мария Степановна, по весьма деликатному вопросу. – Он подошел ближе, так что она почувствовала легкий аромат земляничного мыла. – Вы бы не согласились передать Воиновым небольшую сумму денег для девочки?

– А вы сами не хотите?

Гуревич засмеялся:

– Боюсь, меня Константин Георгиевич с пролетарской прямотой пошлет подальше, а вас ему неловко будет гонять туда-сюда.

Мура кивнула и приняла из рук Лазаря Ароновича довольно пухлый конверт.

– И вот еще, – он положил свой пакетик на стол и ловко развернул оберточную бумагу, – нашел у себя ложечку на первый зубок, несколько нарядных распашонок… Передайте, пожалуйста. У нового человека должны быть старые вещи.

Мура улыбнулась, взяв в руки крошечную серебряную ложку со стертым от времени краем. Перебрала рубашечки, истончившиеся, с пожелтевшими кружевами и потускневшими атласными ленточками. Интересно, сколько поколений они застали на своем долгом веку?

– Ложечку давайте, возьму, а с распашонками, товарищ Гуревич, вы опоздали. Соня уже выросла из них.

– Ну на память пусть будут.

– Пусть у вас. Пригодятся еще, Лазарь Аронович.

– Сомневаюсь.

– Как знать, – улыбнулась Мура, – Воиновы вот тоже не думали, а аист взял и спикировал на них, как какой-то кондор.

Гуревич коротко рассмеялся, но сразу посерьезнел и молча сложил распашонки в аккуратную стопку. Мура тоже помолчала, понимая, что сейчас они оба думают о настоящих родителях девочки, которые, если и живы, очень не скоро еще увидят своего ребенка. Воинов, посмотрев в медкарте адрес, на свой страх и риск ходил туда, но обнаружил только, что квартира опечатана. Соседи по лестничной клетке ничего не знали или делали вид, и хоть согласились передать хозяевам, если те вдруг вернутся, что за справками о ребенке им следует обращаться в детское отделение академии, но уверенности в том, что они выполнят обещание, у Константина Георгиевича не было. Он дал координаты детского отделения по многим соображениям: во-первых, не хотел называть своей фамилии людям, не вызывавшим у него особого доверия, а главное, собственная судьба представлялась ему неопределенной и шаткой. В любую минуту могут перевести на другое место службы, могут арестовать, могут сослать. Сейчас адрес учреждения является более надежной координатой, чем человеческий адрес.

Подробностей о родителях Сонечки ему не удалось узнать, но, раз Корецкие жили в отдельной квартире, значит, до ареста занимали высокие должности, а к таким пролетарское правосудие особенно сурово.

– Ах, Мария Степановна, что нас ждет? – вдруг спросил Гуревич.

– Я не знаю.

Мура вдруг почувствовала, как его тонкие осторожные пальцы прикасаются к ее ладони.

Говорить не было нужды.

Она знала, что он знал, что она спасла его от суда и лагеря, и не мог даже поблагодарить ее словами. Только сплетением рук…

Так же осторожно, как он, почти невесомо,