Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

class="p1">Неухоженный, небритый, одинокий — таким он вошел в Афины. И сразу понял: свой. Не хватало слез. Но вызвать слезы — плевое дело. Он умел жалеть себя. Неважно откуда, зачем — свой. Такой же грек, как все. Любой неприкаянный может считать себя греком.

— Здравствуйте, греки! Как ваши успехи? — обращался он ко всем и ни к кому, уверенный, что его все равно не поймут.

Симпатий он ни у кого не вызывал, но интерес определенно. Неухоженный, небритый, одинокий. Археологический облик. Старость его обещала быть красивой.

«Я здесь был, — сказал он себе. — Я уже был здесь когда-то».

Но вот зачем, вспомнить не мог. Сел на ступеньки, снял туфли; носки, пропахшие аэрофлотом, бросил в урну, связал туфли шнурками, повесил на плечо и пошел себе босиком.

— Раньше все греки ходили босиком, — объяснял он встречным. — Они подражали философам.

Нельзя сказать, что по горячему асфальту ходить босиком приятно, но всему на свете он предпочитал неудобства.

Степенно, как пожилой крестьянин, он посмотрел на солнце, это было греческое солнце, оно могло напомнить, что он здесь делал когда-то, к кому приезжал. Проклятая привычка — расставаться с воспоминаниями за ненадобностью, нет чтобы приберечь на всякий случай. Он крутил тогда брелок с ключом от замка — какого?

Он выпил в палатке стакан красного вина, чтобы вспомнить, тут же хозяин налил второй стакан, денег не взял, Петя всунул ему туфли на прощание, хозяин долго сопротивлялся, но после еще одной распитой бутылки все-таки взял.

Что за брелок? От какого замка? Кто его подвесил? Даже дома он забывал брать ключи, пришлось заказать лишние и раздать добрым знакомым.

Несомненно, он жил здесь раньше, хотя и недолго. Ногам было легко без обуви.

— Я провожал кого-то — куда? Смуглое лицо, рыжие волосы, все время хохотала, чем я так ее рассмешил? Теперь она старуха и сама ничего не помнит, хотя два склероза надежней, чем один.

— Вы хотели вернуть мне ключи? Давайте, я их возьму.

Старик стоял на ступеньках перед театром.

— Вы еще помните меня, боже мой! — Петя схватил руку старика и поцеловал. Тот не отдернул руки.

— Вы были заносчивы и великолепны, — сказал старик. — Вы хотели вернуть нам Гомера, но вам не позволили. Вам предложили Чехова.

— Но я хотел только Гомера, я помню, я помню все: как приехал, как меня, мальчишку, встречали в аэропорту всей труппой. Я и Папатанасиу помню, она была маленькой тихой женщиной.

— Только не на сцене, — сказал старик. — И вы это объявили ей в первый день, вы сказали: «Спасибо, что вам понравился в Москве мой спектакль и вы отобрали меня, но я хочу ставить Гомера, я хочу ставить его в театре Диониса, и чтобы обязательно рядом с актерами были львы и прыгали через огонь. Чтобы бойцы сражались со львами, чтобы змеи обвивали обнаженные тела бойцов, и только тогда может крикнуть ваша великая актриса, как только она одна умеет кричать, когда гибнет мир, когда умирают лучшие из лучших, обманутые богами»…

— Я тебя слушал завороженно, — сказал старик. — Но когда ты ушел спать в комнату, от которой не отдал мне ключи, директор сказал: «Да, он талантливый мальчик, может быть, даже гениальный, но он сумасшедший, и мы не можем разрешить ему ставить спектакль. Надо показать ему Афины. Ты, Антигона, пойдешь с ним в город и сделаешь все, чтобы он забыл о своем замысле и оставил Гомера нам. Боги, клоуны, львы, змеи — это, конечно, великолепно, но мы нуждаемся в куске честно заработанного хлеба, мы сами чудо, нам не нужно чудес, пусть возвращается в свою страну, где чудес не хватает». И еще он добавил, что трагедию надо ставить тихо и просто.

«Тихо и просто»… Так вот откуда рыжая с темным лицом и зелеными глазами! Они задержались в городе дольше, чем рассчитывал директор.

Она позволила ему расчесать ее волосы, которые он свалял ночью как солому, она разрешала ему сыграть с ней Гомера и кричала куда прекрасней, чем Папатанасиу, да и не нравилась ему эта Папатанасиу, потому что в Москве всем понравилась, а он не хотел быть как все. Такое это было для него время…

— Вы у нас снова что-нибудь поставить хотите? — спросил старик. — Как же так? Вас пригласили, а сами уехали, не может этого быть!

— Может, — сказал небритый запущенный человек. — Да я бы и не ставил ничего, я больше театр не люблю.

Оба умолкли, и театр за их спиной умолк, и звезды на небе задумались — выходить им или нет.

— А что ты любишь? — сурово спросил старик, решительно перейдя на «ты».

— Мир люблю. Я весь мир бы переставил, но Бог меня к себе не приглашает.

— Пригласит, — сказал старик. — Не торопись. Директор сказал, я помню, как он это сказал, когда ты ушел с рыжей, все влюблены в нее были, а тебе отдали, чтобы утешить: «Этот человек больше грек, чем все мы, поверьте. Кому придет в голову ставить в стране Гомера „Илиаду“, кто еще будет искать в Афинах змей и львов?»

— Ерунда, — сказал Петя. — Всё потому, что это надо было в цирке ставить, а у вас нет цирка, у вас одна Папатанасиу и есть.

— Зачем ты вернулся? — спросил старик. — Ключей все равно у тебя нет.

— А вот и есть! — закричал Петя. — У меня с собой вечная сумка, одна и та же, вот она, я ничего не меняю, ничего не выбрасываю, погоди, ты увидишь!

И стал рыться в своей несменяемой сумке, швыряя из нее на землю документы, карандаши, клочки бумаг, годы, девушек, спектакли, любовь, оставил только родителей. Он вытряс ее всю и замер, поняв, что сумка пуста и билеты туда, домой, он уже не найдет никогда.

— Помоги, — сказал он старику, стоя на коленях, чтобы разобраться в этом бумажном хламе. — Я должен приехать на могилу к своим и рассказать, как я хотел когда-то поставить Гомера, ты поедешь со мной, чтобы подтвердить.

— Конечно, — сказал старик. — Я поеду, кто у тебя еще остался, кроме меня? Но сначала мы с тобой выпьем, крепко выпьем за актрису, которая тебе не нравилась. Знаешь, она умерла.

Они выпили, и боль вернулась. Та самая — слева и справа.

— Что стонешь? — спросил старик.

Так как ключи не нашлись, они лежали на диванчиках в холле у гардероба, ноги не умещались.

— Болит. А у тебя?

Старик молчал. Сквозь стеклянный потолок они смотрели на звезды и слушали, как лают собаки. На каждую звезду по собаке. Спать трудно.

Перед отъездом он побывал у знаменитости врача, и тот ему не понравился. Кто убедил его прийти? Боль, наверное.

— Ну и что? — спросил