Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

— Жирею, — кривляясь, сказал Петя. — Гимнастику делать не могу, мебель двигать.

— И не двигайте, — сказал врач. — Пора менять привычки.

— Почему вы всё решаете за других? — спросил Петр. — Привычка? Пора менять привычки.

Доктор обиделся. Они были похожи на близнецов-бутузов, готовых к схватке.

Первым сдулся доктор. Он задумался и присмирел.

— Мне знакомо, — сказал он. — Особенно ночью. Встать, чтобы поссать, не можешь, сползаешь на пол, с него почему-то подняться легче. Похоже?

Петя кивнул.

— Ну вот. Что вы хотите? Возраст. Мы с вами ровесники. Живите как жили, делайте, что делали. Гимнастику, мебель. Но только в пределах боли. Это не диагноз, а совет. Дойдете до точки боли, прекращайте. А изменить ничего нельзя. Что менять? Нам с вами ничего не изменить. Да и того, что осталось, не так уж мало.

— Вы шарлатан или поэт, — рассмеялся Петя. — Признайтесь, стихи пописываете?

— Нет, — сказал доктор. — Личность должна быть свободна от себя. Живите и ничего не бойтесь. Но только… — Он махнул рукой и вышел из процедурной. Денег, следовательно, не взял. Петя нарочно положил на кушетку мятые грязные бумажки и ушел за ним.

И все-таки он молодец, этот доктор, теперь к другим обращаться не надо. И боль притихла. Он взмахнул рукой. Почти притихла.

В пределах боли. Приятно переживать весну с таким диагнозом. Наступил момент высокого совпадения с природой. Листья поблескивают, небо чистое, ты хорош.

Что он сказал — ровесники? Так сколько же Пете лет? Как этому старику? Интересно… Как же это он пропустил? Почему ему никто раньше не сообщил? Сволочи! Он бы и не ходил никуда.

— А факты? — продолжал он. — Фактов-то у них нет! Я еще такое могу, пусть кто попробует. Старик? Да, старик, но молодой старик! Вот кто я! Да, да, молодой старик, вот вам всем!

И победно осмотрелся. Ничего не изменилось. Только в больничном парке прибавились люди в годах, наверное, клиенты этого старого черта. Он им скажет! Это была временная победа. Победа слов, эмоций, фраз. Поединок двух приговоренных трепачей.

– Ну хорошо, — с опозданием согласился Петя. — Пусть ты сказал правду. В пределах боли. Но откуда тебе известен мой предел и сколько я могу еще вытерпеть?

«Жуткий тип, — думал врач, глядя на оставленные бумажки. — Но обаятельный!»

Львы умолкли, змеи забылись. Артисты в отпуске. В театре было тихо, как в зверинце, откуда сбежали звери. Один запах, этот нестерпимый, этот желанный запах притона для избранных, темного прошлого, зловонной дыры, в которую не хочется возвращаться. Просто знаешь: я оттуда, оттуда! Откуда я?

Как говорила одна великая старушка: «Ты наш, ты наш, ты должен был родиться сто лет назад!»

«И там же умереть, — подумал он. — От пули в затылке. Как все тогда».

Так что непонятно, увеличилась его жизнь на сто лет после ее слов, сократилась?

Стало больней, это правда, стало больней, что никого и ничего не вернешь. Не только не узнаешь, даже не догадаешься, как им было больно, как они преодолевали эту боль.

Театр спал, не давая ответа ни на один вопрос. Старик спал слепой во сне, как Гомер.

Строки «Илиады» неслись над миром в поисках исполнителей, где-то же они должны быть!

Она кричала через весь аэропорт: «Милый, милый! Посмотри на моих собачек! Тебе они должны понравиться! Что ты делаешь в Афинах, я так и знала, что тебя встречу, предчувствовала!»

Она только не сказала, что предчувствовала эту встречу уже тридцать лет, сколько они не виделись. Она была ненамного моложе, но выглядела великолепно, собаки были ей к лицу, обе милые, пушистые, маленькие, как она, — все трое на одно лицо.

От нее пахло псиной и острыми духами. Рядом стоял носильщик с тележкой. Чемодан красной кожи, желтый от ярлыков.

Она была не бедна, она была путешественница. Еще в школе говорила: «Я объеду весь мир, вот увидишь!»

— Любимый, — сказала она ему. — Ты потрясающе выглядишь, я еще в детстве мечтала увидеть тебя таким — небритым, ободранным, босым. Ты бродяга, ты всегда был бродяга, а старался казаться пай-мальчиком! Ты всех нас обманывал, да? А ты помнишь, как меня на руках носил, под дождем, на Соборке? Тебе было тяжело, да? Ты так смешно сопел, у тебя от усталости не поймешь что текло из носа, то ли дождь, то ли сопли. А собачки мои тебе нравятся? Поцелуй, поцелуй их! Я все письма твои сохранила! Что ты здесь делаешь? Ты эмигрант или путешественник? Не говори, что это одно и то же! Я никогда не покинула бы родину навсегда, я путешественница, не могу жить без нового, и всё. Ты же помнишь, какая я! Даже ты не мог меня укротить, помнишь, помнишь? Я приготовила тебе сюрприз, мы полетим в Рио вместе, а, обрадовался, обрадовался! Я всегда была твоим талисманом. Ты меня потерял зачем-то, а теперь нашел! Ты помнишь, что я врач? У меня диплом врача, я буду твой личный врач, ведь ты больной на полную голову, я помню, не ври, что изменился, чему там меняться? О билетах и деньгах не беспокойся, я все устрою, ты не знаешь, кто у меня муж, да, не удивляйся, у меня снова муж, ты не знаешь, я сейчас позвоню!

«Я знаю всех твоих мужей, будь они прокляты, — подумал он. — Кому не захочется купить тебя, такую легкомысленную, такую пустую, такую желанную». И на ее вопрос: «Летим?» — ответил:

— Ну конечно, летим. Но потом к родителям, — вдруг сказал он строго и сделал суровое лицо. — Знаешь, я лечу к родным на могилу…

— Через Афины? — захохотала она и спохватилась. — Ну конечно, конечно, мне тоже пора своих навестить, мы вернемся туда вместе!

И как ни странно, неправдоподобно, удивительно, боль прошла, потому что она встретилась, она, неизменно безмятежная, легкомысленная, никому не нужная, способная любить, на все способная. К тому же дипломированный врач!

— Ты не меня целуй, их, их, — совала она собак. — Ты мне всю морду раздерешь щетиной!

Они полетели в Рио. Он и его первая, избалованная жизнью, не знающая своей участи любовь.

Всего на несколько дней, пустяк, она так давно хотела в Бразилию на Копакабану, она так никогда не бывала в Рио, что делала в Афинах, почему не с мужем, он так и не успел спросить.

Боль прошла. И справа, и слева. Да была ли она вообще, эта придуманная им боль?

— Чем ты занимаешься? — спросила она в полете. — Не хочешь — не говори. Может, ты черт, может, притворяешься, ты всегда был сам по себе, ничего нельзя узнать! Да, у тебя была какая-то мечта! Ты не говорил какая, она удалась?

— Нет, — сказал