Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Поклонившись разок-другой, он встал и, отряхиваясь, пояснил:

— Я попросил у бога прощения за совершенный нами тяжелый грех. Мы сделали плохое дело. Вай, как плохо мы сделали. Мы испортили хорошую дорогу ради дурной травы. Теперь каждый извозчик будет меня ругать и может даже сломать колесо. Ой, плохо!

— Ничего, — ободрил Гошка, — пусть смотрят пьяные морды, куда едут. Небось на колокольню они не натыкаются. Глядят? А бог, он простит, он хороший. Я бабке скажу, она с ним знакомая, она каждое утро с ним разговаривает.

Но Лева уже не слушал Гошку, он сел на свою телегу, вынул четки и, перебирая их, что-то шептал и шептал про себя не то по-гречески, не то по-латыни. О чем он шептал? Этого Гошка так и не узнал до сих пор.

2

...С утра было объявлено — завтра в школу! Что он, «слава осподу богу», принят в первую группу «А», что ученье — дело не шутейное. Подводя итог всем советам, заветам, увещеваниям и наставлениям, бабка заключила не без вызова: «Хватит орясничать — сыскалась по бычку веревочка...»

Гошка, еще не понимая всей свалившейся на него беды и пропуская заветы мимо ушей, примерял новые штаны, перешитые из потертого клеша, рубаху и, главное, коричневые новенькие ботинки. «Не разорвало его, не отшибло совесть-то, — приговаривала бабка, — вспомнил, что сына в школу обряжать пора... Мог бы и пальтишко какое прислать. А и что взять-то с комиссара? Сам бесштанный...»

Ботинки кисло попахивали свежей кожей и сильно скрипели. «Это ничего, это нам надо, что они скрипят, — смекал по себя Гошка, — завтра, увидев меня в этих ботинках, Юрка-Поп померкнет от зависти».

Наташка, только что постриженная, расфуфыренная, покорно стояла перед зеркалом — ей примеряли бант. Бант был похож на большую бабочку, севшую на голову, и вызывал нестерпимое желание сдернуть его немедленно. Улучив минуту, Наташка показала Гошке язык и повторила, подражая бабушке: «Все! Хватит орясничать».

За окном второй раз доцветала акация, луч света, проникавший сквозь створки жалюзи, падал теперь на пол, а не на стенку, пылила лебеда в церковном дворе, и в небе, уже по-сентябрьски синем, трещали пергаментными «барабанами» первые змеи. Еще не умея совмещать всех этих явных примет осени, Гошка все же сообразил, что все сборы, наставления и Наташкины подмигивания не к добру.

...В книге В. Дорошевича вычитал: «Я убедительно прошу пересмотреть все архивы и, если где-нибудь в «Материалах для реформы нашей средней школы» найдется ссылка на Дорошевича Власия, лестно отозвавшегося о своей гимназии, — прошу вычеркнуть ее. Я соврал. Такого гимназиста нет.

...Спросите у матерей, и они расскажут вам о детях, которые, разметавшись в жару, бредят по ночам: «Мама, мама! Из города «А» вышел поезд со средней скоростью семь верст в час... Спрашивается: почем купец должен продавать берковец овса?»

Владимир Галактионович Короленко, вспоминая годы учения в Ровенской гимназии, напишет: «Я спрашиваю себя, что там было светлого и здорового? Ответ один: только товарищи и интересная война с начальством».

Нет, не в тот далекий день, а полвека позже, Гошка поймет, почему мама, придя с работы очень поздно, усталая, в кофте, пропахшей конторским табаком, не стала давать ему ни советов, ни заветов. Она погладила его по голове и сказала: «Спи, сын. Завтра тебе в школу. Надо, сын. Пора».

Сладкого замирания сердца или каких-то предвкушаемых восторгов перед первым школьным уроком Гошка не испытывал. Его воспоминания о школе имеют солоноватый привкус.

— Так надо! — Это, очевидно, говорят все матери.

Но Гошке было лучше. На нем не было, как на гимназисте, синей фуражки с огромным гербом, его спину не отягощал новый ранец, он шел в школу с парусиновой сумкой, которую бабка сшила из отстиранных матросских штанов, в школе никто не брал его за ухо и не говорил страшным голосом: «Опять опоздал, мизрабель? Становись в угол и думай о своей горькой судьбе».

И вообще, он не плакал, когда шел в школу, а норовил поддать новым ботинком по лебеде, осыпающейся пыльцой. Если удавалось задеть ветку погуще, носок ботинка покрывался зеленоватым налетом. Еще он упивался скрипом своих ботинок и думал о том, что Юрка-Поп, сраженный этим скрипом, вполне возможно, одолжит ему пару новых, вороненых крючков, без которых вся дальнейшая жизнь не имела ни радости, ни смысла.

Школа была до обидного маленькой. Рядом располагалась школа имени Луначарского — здание, занимавшее половину квартала, с парадным подъездом, с лестницей, обрамленной широкими перилами, по которым можно отлично скатиться вниз. Два этажа с гулкими коридорами вперемежку были наполнены топотом и визгом. И как было не позавидовать тем, кто перед уроком мог лихо проскользить по паркету, сшибая девчонок? Одних дверей в каждом коридоре было не сосчитать.

И вообще, что за школа — первой ступени? Высоко ли взойдешь по одной-единственной ступеньке? Правда, Юрка-Поп говорил, что и нашу школу переведут во вторую ступень. Но Поп может и соврать. Как ее переведешь, если в ней четыре группы и столько же комнат? Еще была крохотная учительская, пионеркомната, кубовая, где грели кипяток, летний коридор, лестница и под ней чулан. Пол тесовый — не раскатаешься. К тому же вонял он как-то особенно смрадно. Это смесь керосина, креозота и еще чего-то, чем обязательно благоухали казармы, общаги, приюты, вокзалы — все места общественного скопления.

Располагалась школа на окраине. К ней примыкала кузнечная слободка, за слободкой шел сад «Аркадия», ильмень. Дальше простиралась болдинская степь с одинокой на ней Александровской больницей и пожарной каланчой.

Все это Гошка не раз видел и запомнил еще с колокольни. Комментируя городскую панораму, Илия обычно щурился и приговаривал: «Весь город на буграх распят, как проклят. А что с него взять-то? Ссылка, она и есть ссылка. Азия. Тьфу».

Однако медный колокол в руках уборщицы и сторожихи тетки Ульяны затрезвонил так, что вздрогнули и родители, и дети. Тетка Уля достойна особых слов. Редко природа может вложить столько доброты и понимания душ в такой грубый, почти отпугивающий облик.

Огромная, с мужицкими плечами, с конской гривой волос, кое-как запрятанных под красную косынку, с неизменной цигаркой во рту, с фиолетовым шрамом от уха до верхней губы, украшенной заметными усами, она тяжело ковыляла, едва переставляя нелепый в своей уродливости деревянный протез. Стояла на ногах тетка Ульяна всегда устойчиво, даже по выходным, когда от нее изрядно попахивало рыковкой.

Как-то в слободке миром били попавшегося вора-домушника. Он уходил от