Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

Мэр вскидывается:

- А какие у меня основания, чтоб запретить? Вообще отец Ягупий - человек мирный...

- Мирный-то мирный... Пока в силу настоящую не вошел...

Мэр хлопает по столу пятерней:

- Все!.. Закончили!.. Ты, Иван, лучше порядок в городе наведи!..

Кажется, что вздрагивают даже лампы на потолке.

Физик, повернувшись к Маревину, шепчет:

- Как ни странно, в этом есть некий... смысл. Молитву тоже можно рассматривать как своего рода творческий акт... Если, конечно, правильно ее исполнять...

Маревин еле заметно кивает. Спорить ему не хочется. Он старается быть как можно более незаметным. Исчезнуть из поля зрения. Его покалывают изнутри тоненькие иголки стыда: ничего не смог, не оправдал возложенных на него надежд, не сотворил чуда, которого так трепетно ждали. Ему хочется провалиться сквозь землю. Или уехать, кто ему запретит? Но это вообще будет тягучий позор.

К счастью, совещание на этом заканчивается. То есть, мэр по инерции еще что-то бурчит на тему: собраться... сконцентрироваться... приложить все силы... но это уже обязательный руководствующий аккомпанемент. Так это всеми и воспринимается. Физик по-прежнему отгораживается своим ноутбуком, полковник Беляш тоже пролистывает что-то на экране айфона, выложенном на стол. Только начальник полиции, фамилию которого Маревин опять-таки подзабыл, изображая внимание, упирается оловянным взглядом в лицо начальства.

Маревин здесь никому не нужен. Он тихонечко поднимается и вслед за отцом Ягупием выскальзывает в приоткрытую дверь.

На улице, впрочем, не лучше. День жаркий, солнце, очистившись от тумана, пытается заполнить собой безжизненную пустоту. Город пребывает в оцепенении, редкие прохожие косятся на Маревина как на негра, свалившего им на голову из какой-то там богом забытой африканской страны.

Он по-прежнему чувствует под ногами зыбкость земли.

Уже никто ничего от него не ждет.

Он здесь чужой.

Он из параллельного мира.

Лучше бы его не было вообще.

Звякает извещение телефона.

Хорошо еще, что телефоны сегодня работают: последнее время случаются какие-то внезапные сбои.

Это Лара:

«Ты где?»

«Недалеко от тебя»

«Отлично! Приходи. Надо поговорить».

Что случилось?

Торопливым шагом он пересекает знакомый безжизненный двор и по коридору, все такому же полутемному, заставленному коробками, добирается до кабинета.

Лара его уже ждет. Сегодня она в легкой блузке, сквозь которую просвечивает бюстгальтер, и в короткой юбке, туго обтягивающей бедра.

Одежда официантки.

В лице - легкое отчуждение.

Или ему просто кажется?

- Привет!

- Привет.

Нет, точно, голос тоже холодноватый.

И все-таки сначала они совершают привычный эротический ритуал, почти без слов, лишь дыхание, лишь ноги, руки, лишь разгоряченные дозволенностью всего движения тел. И только после глубокого вздоха, свидетельствующего о наступившей расслабленности, Лара, уткнувшись носом ему в плечо, негромко спрашивает:

- Ну так как? Что вы там, у себя, решили? Будет эвакуация или нет?

Маревин чуть фыркает.

Вот, что значит провинция. Совещание еще, можно сказать, не закончилось, а уже всем все известно.

Мгновенная беспроволочная связь.

Лара приподнимает голову:

- Я - серьезно.

- Ничего не решили, - осторожно произносит Маревин. -Беляш и Елтух снова, как бараны, уперлись рогами.

- И кто победил?

- Никто.

- А ты сам что думаешь?

Маревин трется плечом о нее теплый нос.

Успокаивая:

- А я уже давно ни о чем не думаю. Честное слово. Ни одной мысли в башке.

Лара резко садится:

- Я тебя - спрашиваю!

- А я тебе - отвечаю...

Лара пронзает его непонятным взглядом и вдруг, как подброшенная, буквально через секунду, оказывается у письменного стола, с грохотом выдвигает один из ящиков, запускает руку глубоко внутрь него, что-то там поспешно нашаривает, а когда распрямляется, у нее - направленный на Маревина пистолет.

Ничего себе!

Маревин, в свою очередь, приподнимается на локтях.

- Где взяла?

- Где, где... Купила...

Она стоит без всего, обнаженная, с пистолетом в вытянутых руках, сжимая его ладонями, - скрин-кадр из американского боевика.

Или как на обложке низкопробного детектива.

Хотя - нет, сейчас обнаженка на книжных обложках запрещена.

- Зачем тебе пистолет?

- Оглянись вокруг - что происходит. Думаешь, полиция нас защитит? Слышал, ночью бензоколонку ограбили?

- Какую бензоколонку?

- На Самохвалова. Ввалились четверо, хозяина ткнули ножом... И в «Иван-чай», к Бусе, это приятельница моя, травами торгует, отсюда три минуты ходьбы, тоже перед закрытием ввалились какие-то отморозки, парочка в поросячьих масках, с обрезками труб, шарахнули ими по стойке, выгребли кассу, Буся пискнула что-то, так ей - кулаком в лицо, губа у нее теперь - вот такая, треснула губа, зашивать в больнице пришлось... Думаешь, их нашли? А еще поросята эти предупредили, что теперь Буся, будет каждый день половину выручки им сдавать.

- И к тебе приходили?

- Пока нет. Но жду. - Она ощерилась по-кошачьи и прошипела. - Я не для того ставила свое дело, чтобы всякие чмошники доили меня, как козу.

Тряхнула пистолетом.

Маревин кивнул:

- Пользоваться умеешь?

- Надо на курок нажимать.

- Не на курок, а на спусковой крючок, если уж правильно... И вообще: никогда не наводи оружие на человека, если не собираешься в него стрелять.

- Какие познания!

- В университете у нас была военная кафедра.

- Научишь меня?

- Ты в полицию обращалась?

- Ой, не смеши! Ты Буракова нашего видел? Это у которого через слово «ядрена вошь». Да он хрен у себя не найдет. Знаешь, что он по поводу бензоколонки сказал? «Никогда такого не было, и вот - опять»... Процитировал, значит... Так что? Научишь меня стрелять?

- А ты уверена, что готова убить? Я