Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

class="p1">— И это что же Вы мне предлагаете — пойти на площадь с каким-нибудь лозунгом? Ну ходить-то я ещё могу, только… вы мне напишите лозунг, а?

Михаил Семёнович не понял, что княгиня шутит, переспросил:

— Отчего ж нет. Какой изволите-с?

— А что сейчас пишут на митингах? — продолжала шутить княгиня.

— Нутам: «Долой войну!», «Хлеба!».

— А напишите-ка мне: «Неба и звёзд!». Ни неба чистого я что-то уже не вижу, ни звёзд. Всё как-то темно.

— Всё шутить изволите-с. Ваше Сиятельство, так за Вами зайти, или…

— С толпой точно не пойду: затопчут. И будет не «Кровавое воскресенье», а «Кровавый вторник». Но постоять в сторонке — можно: ведь это рядом, говорите. И всё равно только с Вами, милейший.

Глава 41

Ирина Ивановна сквозь пенсне и через решётки дворцового парка с интересом разглядывала огромную массу народа на Базарной площади. Михаил Семёнович соорудил из досок возвышение, чтобы княгиня смогла лучше видеть собравшихся. Тут и рабочие в чёрных картузах и кепках, и крестьяне с окладистыми бородами, и беспогонные фронтовики в худых шинелях, и бывшие царские офицеры, и казаки в папахах, и старушки в шалях, и мужчины в дорогих пальто и буржуйских котелках, и любопытные мальчишки-гимназисты…

— На удивление разнородная публика.

— Так весь Гомель, почитай, здесь, — пояснил княгине стоящий рядом Бочковский.

Городская управа установила трибуну. Вокруг маячили лозунги. Михаил Семёнович повторял княгине то, что видел:

— Огромный транспарант с белой надписью: «Земля и Воля». Ещё призывы: «Да здравствует социализм!», «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», «Мир хижинам — война дворцам!», «Да здравствует Интернационал!». Это явно социал-демократы. У большевиков всё конкретно: «Долой империалистическую войну!», «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!». Вижу ещё красные знамёна с воззваниями: «Помещики — в окопы!», «Война до победы над буржуазией!». И повсюду разного размера лозунги: «Хлеба!», «Нет войне!». Глазам своим не верю: рядом с красными знамёнами церковные хоругви, — удивлённо воскликнул бывший управляющий имением.

— А что тут удивительного. «Русский народ обвенчался со свободой», — пояснила княгиня, вспомнив публикации в газетах.

— Явно не Ваше суждение, Ваше Сиятельство.

— Конечно, не моё. Так пролетарский писатель Максим Горький сказал.

С трибуны начали выступать ораторы разных партий — каждый со своей программой-лозунгом.

— Да здравствует Первое мая! Первый праздник рабочих!

— Буржуи только и делают, что боятся: то немцев, то Ленина, то анархии. А бояться нечего! Мы не боимся упасть, потому как падать некуда!

— Монархия пала, но мировая война продолжается, грязная и ненавистная! Надо судить Временное правительство за продолжение войны!

— Кого будем поддерживать? Временное правительство? Хватит! Наелись обещаний! Давайте поддержим Совет рабочих и солдатских депутатов!

Священник с трибуны призывал к исполнению христианских заветов «свободы, равенства и братства».

Как хоругвь, на бордовом полотнище с бахромой высился над толпой и такой лозунг маёвки: «Отречёмся от старого мира!». Это были первые строчки русской «Марсельезы». После отречения Николая II страна отреклась и от старого гимна. Вместо него рабочие стали исполнять знаменитую песню французских революционеров, пришедшую в Россию ещё в конце XVIII века. Тогда её исполняли на французском языке лишь образованные декабристы и революционное студенчество.

Под названием «Рабочая Марсельеза», или «Новая песня», во время революции 1905-го её распевали на всех столичных улицах и площадях.

Вот и сейчас взволнованный молодой голос начал и его тут же поддержали — нестройно, но единодушно запели:

Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

* * *

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд!

Все дружно пошли по Румянцевской. Гимн революционного движения стал символом перемен: его пели и стар и млад. Каждая партия шла под своими лозунгами.

— Я-то не пойду. — Ирина Ивановна сошла со своего помоста, опираясь на поданную руку. — Но Вы ступайте, Михаил Семёнович. Потом расскажете…

Глава 42

— Не иначе как сговорились. Проходите, каждому рада, а уж сегодня так вдвойне. Сейчас чайком угощу.

— Да не до чаю нам.

— Что, про маёвку хотите рассказать?

Не сговариваясь, пришли к Ирине Ивановне одновременно Михаил Семёнович и Станислав Данилович — и, перебивая друг друга, один чуть сдержаннее, другой более восторженно, рассказывали, а княгиня слушала, оторопев.

— Такого я не видывал! Весь город на улицах! Представляете, от мала до велика! Румянцевская на всём протяжении была запружена людьми. Хотелось слиться с людским потоком, пережить чувство радости, как и весь народ! Толпа дышала полной грудью, надеждой на светлое будущее! — сиял Шабуневский.

— Все двинулись к Крестьянскому кладбищу, что на Румянцевской, — рассказ Бочковского был сдержан и рассудителен. — Этот Первомай войдёт в историю: останки казнённых в декабре 1916 года бунтовщиков на пересыльном пункте торжественно перезахоронили на Крестьянском кладбище[2]. Тело Георгия Римского-Корсакова мать и сестра увезли в Мценск.

Услышав эту новость, княгиня встала, мужчины — тоже, Ирина Ивановна произнесла:

— Упокой, Господи, души тех, кто пожертвовал собой…

Все перекрестились, Ирина Ивановна села. Шабуневский попытался продолжить:

— Не забыть мне симфонию из нестройных звуков «Марсельезы»…

— Не огорчай меня, Станислав, — прервала его княгиня, — ты раньше восклицал, когда речь шла либо об архитектуре, либо о любви. Я покажусь ворчливой и консервативной, но, увы, годы берут своё. И всё же вспоминается Фёдор Михайлович Достоевский: «Революция, кроме конца любви, ни к чему не приводила».

Реплика княгини изменила настроение гостей — они переглянулись, опустили головы. «А ведь я погасила чьи-то надежды своими беспросветными сомнениями», — стала укорять себя Ирина Ивановна.

Помогая в госпитале медсёстрам, она в беседах с ранеными старалась привносить в их молодые сердца искру просветлённого духа. Как же трудно возродить в себе радость, когда много поводов для печали.

«О какой такой печали речь?! — обратилась к себе княгиня, как грозный судия. — Ну да, человечество стоит на пороге нового мира. Рушатся старые устои. Исчезают отжившие понятия». И княгиня поспешила нарушить затянувшееся неловкое молчание:

— Простите, я сегодня не в духе. Почему-то вспомнился Мариинский театр в Петербурге. Спектакль окончился, а мы сидим, не спешим встать. И вдруг слышим со сцены: «Представление окончилось. Пора надевать шубы и возвращаться домой». Мы вот в такой же ситуации, когда публика встала, оглянулась. Только ни шуб, ни домов не оказалось.

— Шутить изволите-с, Ирина Ивановна? — спросил Михаил Семёнович.

— Полагаете, шучу? Пусть так, если смогла вернуть вам хотя бы улыбку. Замечу лишь: в каждой шутке — только