Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

— А вот гляньте-ка, Ирина Ивановна, что за вещичку приятель из Москвы привёз, а я у него приобрёл. Их много артелями было отчеканено.

Шабуневский достал железный жетон. На аверсе — сидящая женщина в античных одеждах держит в правой руке знамя с надписью: «Да здравствует демократическая Республика!». Левой рукой дама опирается на щит с призывом: «Свободная Россия». Слева — кузнец, молотом разбивающий цепи. Справа — изображения обелиска, якоря, креста и пылающего сердца. На реверсе — на фоне оливковой, сосновой и дубовой ветвей дата «1917».

— Такие жетоны в Москве и в Петрограде пользуются большим успехом, — пояснил Станислав Данилович.

— Это вам не медальки в честь трёхсотлетия Романовых, — с ехидным смешком заметил Михаил Семёнович.

— Отличительный знак для всех социал-демократов. И других документов не надобно. Идёшь на митинг, показал — значит, «свой». Пропускают, как родственника.

— А митингов сейчас — каждый день по пять штук. Наш народ любит собраться и думу думать, — вставила реплику Ирина Ивановна.

— А знаете, княгиня, вскоре митингов не особо много будет: май на дворе: посевная в разгаре, все, кто не на фронте, на сельхозработах будут заняты, сенокос скоро, — рассудительно проговорил бывший управляющий имением. — Никто не хочет голодать: ни крестьяне, ни рабочие, ни бывшие господа, ни чиновники.

— Я стала очевидцем странного явленья, — княгиня произнесла это раздражённо: она не справлялась со своим волнением, бессонными раздумьями. — Еду на тройке по дороге в Петербург. Вы меня уговаривали отправиться на поезде, но я почему-то заупрямилась. И вот я еду по безлюдной дороге на тройке. Через тёмный лес. Вдруг лошади встали на дыбы. Показался поезд, он тихо шёл сквозь деревья. В вагонах свет, у окон — пассажиры, лица их различимы. Возничий мой перекрестился: «Нечистая сила!» Железной дороги не было поблизости и в помине. А я смотрю на пассажиров поезда, узнала многих: это были император с супругой, всё его семейство, министры, другие высшие сановники… Думаю: «Этот поезд увозит старую Россию. Навсегда». И захотела этот поезд остановить. Не смогла. И поняла, что не нужно даже и пытаться… Проснулась…

Настойчивый стук в дверь. Княгиня недоуменно пожала плечами. Но в следующий миг двери распахнулись — и в комнату стремительно вошли… Судя по кожаным курткам и суровым лицам — не представители городской думы:

— Гомельский Совет рабочих и солдатских депутатов постановил окончательно реквизировать для своих нужд замок княгини Паскевич Ирины Ивановны, а имущество и ценности взять под свою опеку…

Глава 43

— Свежие газеты! 3 июля в Петрограде Временное правительство расстреляло мирную демонстрацию! — выкрикивали мальчишки, торгующие газетами.

Город заполыхал в стихийных митингах протеста. По требованию рабочих железнодорожных мастерских состоялось заседание Гомельского горсовета.

— Что за зверская расправа над мирными гражданами?!

— Это так ведёт себя Временное правительство?! Власти стали убийцами!

— Свергли царя-супостата, так теперь на троне целая свора!

— Хрен редьки не слаще, но длиннее…

Тёмная толпа захлёбывалась хриплым хохотом, сотрясающим стены. Электрические лампочки с трудом пробивались сквозь туман густого, спёртого воздуха.

— Не по горло — по макушку сыты обещанками-цацанками Временного правительства!

— Лживые брехуны!

— Кто будет наводить порядок в стране?

Когда вышла на трибуну женщина, собрались её прогнать свистом и улюлюканьем.

— Ты куда залезла, мамзель? Тут революция!

— А не ресторан «Савой»!

Казалось, хохот и издёвки никому не перекричать. Но женщина упорно ждала, затем вдруг вскинула руку, растопырив пальцы. И толпа, гудевшая от смеха, смолкла.

— Я не раз имела дело с жандармами, сидела по тюрьмам. С младых лет искала дело во благо люда простого. Хотела стать доктором, чтобы служить народу. Четыре года училась в Петербурге медицине, думала, буду работать среди крестьян в земской больнице. Работа врача показалась мне ничтожной в сравнении с революцией. Поставила цель — добиться свержения самодержавия, политических свобод. Отдала свою молодость революции, готова отдать ей и свою жизнь. Отступить назад — для меня всё равно, что заживо похоронить себя. Не позволю! Ни себе, ни вам. Не позволю.

Последние слова она произнесла тихо, а потом в полной тишине сошла с трибуны. И эта упрямая женщина придала столько решимости тем, кто до этого просто бурлил, поднимая пену эмоций, что каждый солдат крепче сжал оружие, а тот, у кого его не было, ощутил его в своих крепких руках.

Однако эсеровско-меньшевистское большинство горсовета приняло другую резолюцию, которая полностью одобрила действия властей.

Надо сказать, молодёжь из староверческих семей двинулась в революцию и боролась с ненавистной царской властью с той же страстностью, что и протопоп Аввакум несколько столетий назад. Большевики принялись обращать старообрядцев в свою веру. Их методы оказались более эффективные. Вот где пригодился выработанный староверами крепкий общинный уклад и аскетизм. Коллективистские отношения совпали с целями большевиков.

Слово «большевик» очень нравилось старообрядцам. В их укладе была должность-положение «большак», который решал важные общинные вопросы. Красный цвет знамени совпал с Красной Пасхой, и они вполне серьёзно писали на революционных плакатах: «Коммунистическая Пасха».

Временное правительство постановлением «О свободе совести» сняло все ограничения с деятельности религиозных объединений, что вызвало восторг у старообрядцев. Февральская революция завершила дело, начатое в 1905 году: старообрядцы получили всю полноту власти. Такие яркие их представители, как Н. Д. Авксентьев, А. И. Гучков, А. И. Коновалов, С. Н. Третьяков заправляли во Временном правительстве.

Выходцы из старообрядческой Ветки братья Малеевы стали известными эсеровскими боевиками. Да, старший брат, Александр, ещё в 1906 году был расстрелян, а младшего, Ивана Малеева, в 1917-м уже избрали депутатом Учредительного собрания!

Глава 44

— Военные заговорщики во главе с предателем генералом Корниловым, опираясь на слепоту и несознательность некоторых дивизий, движутся к сердцу революции — Петрограду!

28 августа в парке князей Паскевичей бурлил митинг. Была принята большевистская резолюция, призывающая к борьбе с корниловским мятежом.

Выкрикивал лозунги большевиков и парнишка в явно отцовском пиджаке — да так азартно, будто это он сам их и придумал. Кругом взрослые, переполненные возмущением, а этот вихрастый просто горел, одержимый порывом доказать, убедить, повести за собой.

— Ты чё на того пацана пялишься? — спросила глазастая Танька, которая успевала всё и всех замечать вокруг и около.

— Да как его не увидеть, он же тут самый яркий, — ответила её подруга Мария.

— Он же из простых, из рабочих, не иначе как из семьи железнодорожника. И отец, видать, на фронте, — вмешалась проныра Нюрка. — Ты бы лучше на сыночка хозяина спиртзавода пялилась, на Злотникова, — показала на стоящего поодаль разодетого барчука Нинка.

— Да этого бундовца теперь весь Гомель знает, он на каком-то