Точка опоры. Выпуск третий - Елена Аврутина

Очкарев сидел на холодном баллоне угрюмый, пальцы его чуть дрожали — он, высокий, был похож сейчас на птицу, которая позабыла, где ее гнездо, устала и, нахохлившись, сидит теперь под дождем.

— Догулялись! — Бригадир сердито нахлобучил на голову свою шапочку и, махнув рукой, направился в сторону стройки. Следом за ним потянулись и сварщики.

Подтаявший вчера снежок за ночь смерзся и сейчас опасно скользил под ногами. От близкой воды залива тянуло пронзительной сыростью. Равнодушно покачивались мерзлые ветки сосен.

Алябьев шел рядом с бригадиром и шумно вздыхал.

— Эх, Паша, Паша… — бормотал он. — Ну, ты сам скажи, Степаныч, разве можно так с человеком, а?

Бригадир искоса взглянул на него. Миролюбивое, добродушное лицо Алябьева было сейчас растерянным.

Бригадир отвернулся и со злостью пнул пустую консервную банку. Кувыркаясь, она понеслась по заледенелой дороге, и из нее посыпались разноцветные пробки — белые, вишневые, желтые кружочки с хвостиками.

— Не-е! — Алябьев покрутил головой. — Не, Степаныч… Ты что хошь думай, а я тоже брак сделаю. Чего ж получается-то: вчера, значит, за дружбу пили, а сегодня вроде как я ему свинью подложу. Не-е… Да я за дружбу…

Бригадир остановился.

— Не дури! — сипловато выкрикнул он и, плюнув, пошел по пустырю к дому. Там он и заметил спешащего на работу Карнаухова.

Саша сегодня опаздывал на работу.

Уже когда он подходил к дому, возле траншеи он столкнулся с бригадиром.

— Опаздываешь? — спросил тот и неприязненно оглянул Сашу. — Смотри, парень, доиграешься.

Саша и сам знал, что опаздывать на работу даже на пять минут, как опоздал он, не положено, но зачем же так сразу?

— Распустились! — зло бросил бригадир. — Ну погодите! Я вас, миленьких, приберу…

Он взмахнул рукой и, не удержавшись, полетел в траншею, соскользнув с ее обледенелой кромки.

— Ты чего, Степанович? — протягивая ему руку, чтобы помочь вылезти, спросил Саша. — Не с той ноги встал?

— А! — Бригадир вылез из траншеи, отряхнув снежную пыль, пошел прочь. Уже возле парадного он остановился и обернулся к Саше.

— Ты вместо Алябьева сегодня! В подвале будешь работать! — крикнул он.

Саша только пожал плечами.

Между тем рабочий день уже начался. Гремели пневматические молотки. В окнах второго этажа строящегося здания полыхали синеватые отсветы электросварки. Когда Саша поднимался по лестнице, разыскивая горелку, на голову ему сыпалась известка, — маляры белили наверху лестничную клетку.

Саша совершенно точно помнил, что горелку вчера он спрятал в унитаз, стоявший возле подъезда, и прикрыл ее сверху мусором, но сегодня унитаза на месте не было. Растерянно озираясь, Саша заметил, как в раскрытую дверь одной из квартир бывшие солдаты тащат по полу что-то тяжелое.

Саша бросился туда, и верно — это был тот самый унитаз, который он искал.

Растолкав «солдат», Саша бросился к нему, но горелки там не оказалось.

— Э! Э! — позабыв от возмущения слова, проговорил Саша. — Кто горелку спер?

— Очень надо, — ответили ему. — Вон у Пашки твоя горелка.

Саша повернулся и крикнул в глубину квартиры:

— Паш, отдай горелку!

— Счас, — ответствовал голос. — Только еще один гвоздь забью…

Послышались частые удары в стенку: тук-тук. Саша бросился туда и вырвал из рук «солдата» свою горелку. Сердито укорил:

— Молоток возьми! Видно, мало тебя гонял ротный старшина!

В снегу, возле парадного, уже стоял Очкарев и резал оцинкованные трубки. Ядовитый желто-зеленый дым полосами струился из пламени его резака. Капельки раскаленного металла падали в снег и долго еще малиново светились из его прозрачной глубины.

Только теперь Саша сообразил, почему так зол был бригадир. Ну конечно же, — Юрия сняли с разряда. Саше захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но тот демонстративно отвернулся, и Саша, вздохнув, побрел в подвал, где ему сегодня предстояло работать.

Ровное тугое пламя билось в руках, и в его шуме пропадали все голоса стройки: и звонкий смех девушек-штукатуров, и стук плотницких топоров, и глухое рыдание компрессора. Шумело жаркое пламя, и снопами летели на цементный пол золотые искры.

Саша знал, что стоит снять защитные очки, и эти брызги сразу потускнеют, превратятся в грязь, он знал, что погаснет малиновое свечение шва и что чем он незаметнее будет тогда, тем лучше… Билось в руках тугое, ровное пламя, и приплясывала вокруг ванночки расплавленного металла присадочная проволока.

В этой работе незаметно пропадало время. Казалось, только взял он в руки горелку, а вот уже — он обернулся — подручный показывал на время — пора обедать.

Вздохнув, Саша выключил горелку. Пламя хлопнуло и погасло.

Трудный был этот день для Юрия, но труднее всего пришлось ему в обед. Когда он сидел в прорабском вагончике, разговаривая с Зиной, туда вошла Катя.

— Пап! — сказала она и, быстро оглянув Зину, чуть покраснела. — Мне поговорить с тобой надо.

— Поговорить? — Юрий хмыкнул. — Ну спасибо и за это.

— Папа! — Катя покраснела еще гуще. — Я серьезно говорю, папа.

Юрий снова хотел сказать что-то насмешливое, но тут Зина вдруг спохватилась, что позабыла отнести в управление приказ.

— Ой-ей-ей! — воскликнула она, схватившись за голову. — Да чего же я сижу-то, дура, с вами.

Она торопливо оделась и, схватив со стола папку, вышла.

Катя проводила ее внимательным взглядом и, только когда захлопнулась за табельщицей дверь, повернулась к отцу.

— Пап! — дотрагиваясь пальцем до рукава его куртки, спросила: — А она — кто?

— Табельщица наша… — Юра пожал плечами.

Катя вздохнула.

— Я от мамы письмо получила… — сказала она.

— Сегодня?

— Почти сегодня. — Катя снова чуть покраснела.

— Это которое ты мне неделю назад показывала?

— Ну не все ли равно? — Катя обиженно передернула плечами. — Ведь все равно от мамы и недавно.

Юра чуть усмехнулся.

— Ты бы матери-то о женихе написала, — медленно проговорил он. — А то неудобно как-то. Я что? На меня наплевать. А матери — напиши.

— Я написала, — сказала Катя и снова покраснела.

— Глупая ты… — Юрий вздохнул. — А жить где будете?

Катя несмело улыбнулась.

— У дяди его, — ответила она. — Вначале у дяди, а потом комнату дадут в доме гостиничном, а там, глядишь, и очередь на квартиру подойдет. Он сороковым записан.

— Сороковым?! — Юрий усмехнулся. — Я уже два года первый, а где живу? А он — сороковым…

— Ну папа! — Катя ласково провела рукой по его щеке. — Разве в этом дело, папа? Многие так живут. Пока это.

— Живут. — Юрий высоко поднял левую бровь. — Рано тебе замуж. Пойми ты — рано. Вот смотри… — И он снова полез в карман, где лежала завернутая в полиэтиленовый пакет газета. — Ты сама почитай.

Катя, опустив голову, заплакала.

— Ну что ты, доченька, что ты? — отец начал ее успокаивать. — Закончи институт и выходи. За кого хочешь. А пока, пока погуляйте без