Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

«Ты что же, не ложился?»

Я пожал плечами.

«Привезли кого ночью?»

«Инсульт. Мозговой удар».

Больше ничего особенного не произошло, но за обедом, не удержавшись, она спросила:

«Ты куда это ездил ночью? Тебя снова вызывали?»

Я кивнул.

«Неправда. Мне Марьяша сказала». (Дежурная сестра).

«Что она тебе сказала?»

«Сказала, что ты пошёл домой».

«Ну и что?»

«Ты от меня скрываешь».

Я надул щёки и выдохнул воздух в знак того, что я сыт. После чего, перед тем как идти на приём в амбулаторию, прилёг отдохнуть и тотчас увидел сон. Несмотря на то, что сознавал, что лежу полуодетый на нашей широкой кровати. Но вот это – то, что я лежу и слышу, как Таня ходит в соседней комнате, моет посуду, – это-то как раз и показалось мне сном, а может быть, на самом же деле снилось, потому что на самом деле была ночь. Полчаса назад за мной пришли. Я стоял в палате, пациент, переодетый в больничное бельё, дремал, левая щека отдувалась, правая рука и нога были недвижимы, и я знал, что нарушение кровообращения произошло в бассейне левой средней мозговой артерии. Сестра следила за капельницей, я вышел на крыльцо, ртутные звёзды сверкали в чёрной синеве, над лесом стоял ковш Большой Медведицы, всё ещё была глубокая ночь – спать и спать. И я поплёлся домой.

«Таня, – сказал я, чувствуя сильную тревогу, – Таня, просыпайся…»

Она пробормотала: «Ложись». Я всё ещё стоял перед кроватью, излучавшей покой и тепло. Она, наконец, открыла глаза, спросила, что случилось. Почему я не ложусь?

«Случилось», – ответил я, крутя баранку, вглядываясь в темноту сквозь стекло моего колыхающегося экипажа, фары выхватывали из мрака низко свисающие лапы столетних елей, дорога пошла вверх, теперь вокруг был редкий, чистый сосняк, и я уже различал в просветах леса оловянную гладь озера. Как же оно называлось?

Думая об этом, я сошёл с пригорка к кромке берега, чёрные круги пошли по воде, и бледная, вся в неверных тенях, утопленница поднялась из вод, тёмные орбиты глаз были обращены ко мне, темнели её соски.

«Никак не могу вспомнить, – сказал я. – Как называется это озеро?»

Мне показалось, что её губы зашевелились, но ответа я не расслышал, сел на траву, расшнуровал ботинки, снял носки, засучил брюки и вошёл в холодную воду. Илистое дно уже через два-три шага круто шло вниз.

«Не понял, – сказал я, – повтори», – и скорее догадался, чем услышал голос из воды:

«Пора».

«Что? Куда?..»

«Тебе пора, – сказала моя сожительница. – Чаю выпьешь?»

Входя в амбулаторию (не спеша, с важным видом, как положено врачу), я слышал плач детей, кашель стариков, народ терпеливо ждал. В кабинете меня ожидала сестра. Я уселся за стол, всё ещё плохо соображая, что было сном, что стало явью, провёл рукой по лицу и произнёс: «Приглашайте».

Вошла молодка с малышом на руках. Красное личико, совиный взгляд. Что же ты, мамаша, так запустила? «Парили, думали, пройдёт…».

Ubi pus, ibi inicisio, учили древние, где гной, там сделай разрез. Сестричка стояла с лотком и скальпелем. Малыш лежал на плече у матери, я обрызгал хлорэтилом багровое вздувшееся пятно на попке, отчего кожа покрылась инеем, вскрыл флегмону и подставил лоток. Полился серо-жёлтый гной. Ребёнок орал благим матом. Работа пошла своим чередом.

Повторяю, всё забылось бы, подёрнулось ряской, как всё в жизни, и кто знает, не сложилась бы моя жизнь совсем иначе, удержись я тогда от соблазна. Легко сказать: удержись! В конце концов, я трезвый человек, я получил естественнонаучное образование. В то же время я никак не мог допустить мысли (да и сейчас не могу), что в действительности всё могло быть наоборот, что не она, воскресшая утопленница, каким-то образом оставшись в своей стихии, стала причиной моего смятённого состояния, но тоска и бессонница породили призрак вод. Что такое, в конце концов, действительность? Нам кажется, что необъяснимое отступило от нас, как отступают под натиском цивилизации леса и воды, а между тем легенда нет-нет да и вторгается в наше существование. Вдруг является откуда ни возьмись икона Спаса и творит чудеса. Вдруг встаёт над водой голова русалки.

Упомяну ещё о некоторых происшествиях; мои поездки в деревню к больной с асцитом – жидкостью в брюшной полости – продолжались, информация, можно сказать, была получена мною из первых рук. Завуч окончательно бросил семью, переселился к учительнице – новая пища для толков и сплетен. Любовникам пришлось уехать, поселиться временно в Торжке у родственников Андрея Макаровича.

В те времена считалось, что в нашей стране не может быть никаких катастроф: ни аварий, ни пожаров, ни землетрясений. Газеты ни о чём не сообщали, радио помалкивало. Всё обстояло наилучшим образом. О взрыве я узнал случайно, на совещании в Торжке.

Собрания эти, в сущности, совершенно ненужные, созывало время от времени начальство райздравотдела, чтобы показать высшим инстанциям, что оно руководит медициной в районе. Исчезни однажды все эти учреждения, ничего бы не изменилось. В перерыве знакомый врач рассказывал о том, что случилось в областном центре. Один из больших жилых домов, построенных после войны немецкими военнопленными, взлетел на воздух из-за взрыва цистерны с газом в подвале. Был поздний час. Сбежалась толпа. Милицейские фары освещали огромную груду щебня и кирпичей. Пожарные ковырялись в развалинах, искали пострадавших, улица была забита машинами скорой помощи, но спасать было некого. Погибло несколько прохожих, и погибли все жильцы. На другой день «Калининская правда» сообщила о новых успехах передовиков производства и тружеников полей. Вернувшись к себе, я узнал, что среди обитателей дома были мать Люси и завуч.

Оказывается, они успели покинуть Торжок. У Андрея Макаровича была калининская прописка.

По-прежнему стояли погожие дни. Сверх всякой меры затянулось бабье лето. В темноте я рулил по извилистой лесной дороге. За сосняком показался кустарник, внизу светлело мёртвое озеро в слабом отблеске звёзд; ни ветерка, ни звука. Никакого движения на поверхности вод.

Я направился было назад к машине, обернулся: по-прежнему никого. Двинулся снова и опять остановился. Получалась какая-то чепуха: озеро не отпускало меня.

Она плыла, на ходу отводя ладонью от лица мокрые пряди. Она поднялась из воды, обнажилась её девическая грудь, впалый живот, она уставилась на меня тёмными орбитами глаз, и, казалось, смотрит сквозь опущенные веки, как на моргающих иконах; я протягивал к ней руки. «Если ты думаешь, – бормотал я, – что…»

«Если думаешь, что твоя мама… и он… то ведь они уже наказаны, а если ты