Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

Как уже сказано, стояло бабье лето, однако ночи были холодные, вода казалась ледяной.

«Чем же я могу перед тобой оправдаться?» – спросил я, стоя в воде по щиколотку, перебирая голыми ступнями. Ответа не было.

«Чем? – повторил я. – Разве только тем, что всё это бред, морок и тебя не существует. А раз так, то и нечего ездить сюда, и… и катись ты подальше…»

«Конечно, нет ничего проще, – продолжал я, стуча зубами от холода, и осторожно сделал шаг вперёд, но тут же отпрянул, там был обрыв дна, чёрт бы побрал это озеро! – Ничего проще нет, чем уговорить себя – и тебя тоже, да, да, – что всё это мне привиделось, плод расстроенного воображения, как говорили в старинных романах, последнее время я плохо сплю, маленько свихнулся, это бывает…»

Мне показалось, что она вот-вот опустится в воду, пропадёт и уже никогда не вернётся, я спешил договорить.

«Не правда ли, самое простое объяснение! Вот сейчас обуюсь, сяду в машину и поеду домой. Там, наверное, Таня уже беспокоится… Высплюсь, и всё пройдёт, и… и снова буду ловить раков! Будет у меня снова спокойная жизнь… Надо же, какая чертовщина придёт в голову. Так не бывает!» – крикнул я, и слабое эхо отозвалось в лесу.

Успокоившись, я сказал:

«Так я сейчас пойду, ты не против?»

Вместо ответа она подняла руку и поманила меня пальцем – я испугался, ведь я этого ждал.

«Э, нет!» Я снова было шагнул вперёд, но пошатнулся, чуть не упал, и поскорее назад.

Я постарался совладать с собой, спокойно, трезво описать ситуацию.

«Люся, – сказал я, – тут есть одно обстоятельство. Не то чтобы смягчающее… хотя… если вернуться к вопросу о вине, я всё-таки не совсем понимаю… клянусь тебе, я сделал всё от меня зависящее, не в моих силах было тебя оживить! Так вот, одно такое, как бы сказать, деликатное обстоятельство. Говорят, ты была красоткой, я представляю себе, что такая, как ты, могла завлечь любого, а уж о толстом этом завуче и говорить нечего! Твоя мама была права, признайся, это ты его соблазнила, а не он тебя… Но я тебя раньше никогда не видел… И тогда на берегу я видел только утонувшую… видел перед собой случай, понимаешь? Случай с летальным исходом. Потом приехал следователь, я повёл его в морг… Знаешь, я ужасно замёрз!»

Вода волновалась вокруг меня, чмокнул прибрежный ил, с трудом удалось вырвать окоченевшую ступню, потом другую.

«Ты не поверишь. Когда я откинул простыню – я думаю, он не заметил, это была чистая формальность, осмотреть труп, я имею в виду следователя, – а он даже и не осматривал, взглянул и всё; а я заметил. Твои глаза были приоткрыты. Ты следила за мной. Можешь считать меня сумасшедшим, но клянусь, это было на самом деле».

«Люся, – сказал я. – Людмила… У врача, когда он осматривает женщину, даже юную девушку, происходит отключение. Врач отключает в себе мужчину. Конечно, он всё видит и может подумать, как она, однако, надиво сложена, но это не имеет значения. Ему не до этого. Он занят своим делом».

«Мне пришлось испытать то, что в самом деле граничит с… но это тоже не имеет значения. Когда всё это кончилось… я хочу сказать, когда тебя увезли в город… Прошло сколько-то времени. Я стал плохо спать. Прежде, когда вызывали ночью, я делал что надо, возвращался и спокойно засыпал. А теперь я не мог спать. Опять же Татьяна. Я перестал с ней жить как с женщиной».

«До меня стало доходить, что надо что-то делать. Что-то предпринять. Повернуть руль, съехать с дороги, пусть даже в непролазную чащу, но только прочь с этой дороги. И я понял, что не могу без тебя жить… Что за дьявольщина! Это же абсурд. Тебя закопали, а я думаю о тебе как о живой! Как ты считаешь, – сказал я, – вот если я сейчас пойду к тебе, поплыву или уж не знаю как… ты ведь меня ждёшь?»

Она кивала, её лицо, плечи, грудь слабо светлели в темноте – вероятно, тучи заволокли небо, давно уже погоде пора было испортиться, – но я заметил, ей-Богу, не мог ошибиться: она кивнула, раз и другой.

Вот я сейчас к тебе прикоснусь, – думал я, вернее, говорил вслух, прикоснусь и почувствую всю тебя… почувствую, что ты холодна, как лёд, не-ет, шутишь, этот номер не пройдёт!

«Не понимаю, – продолжал я, уже сидя в машине, – где тут причина, где следствие. Оттого ли я бегал к тебе, что почувствовал что-то неладное в моей жизни, или наоборот, жизнь опостылела, когда я тебя вот такой увидел… Но, конце концов, не всё ли равно? Важен результат!»

Немного согревшись, я снова вылез, приблизился.

«Выходи, – сказал я. – Вылезай немедленно!»

Я струсил. Вот в чём дело. Вместо того, чтобы пойти к ней, за ней. Остальное известно мне по рассказам. Кто-то увидел меня на другой день, я сидел в кабине, голова на руле. Меня отвезли домой, потом в город. В Спасское я больше не возвращался. И вот теперь я сижу за столом, рядом с лампой сидит мой кот, жмурится от света и следит, как я вожу пером по бумаге. Когда-то я получил естественнонаучное образование, зарабатывал себе на хлеб самым трезвым ремеслом. Не будь я писателем, да если бы ещё скинуть с плеч годков двадцать, я описал бы эту историю проще, ближе к действительности, без романтических прикрас.

Сера и огонь

Я помню щебет птиц, пятна света на полу; оттого, что был конец апреля и лес стоял в зелёном дыму, оттого, что я всё ещё был молод, оттого, что мои невзгоды, как мне казалось, были позади, этот утренний день остался в памяти как далёкое видение счастья. Через два часа мне пришлось увидеть то, что и глазам врача предстаёт не каждый день.

Заскрипела лестница от быстрых шагов, – в это время я сидел за завтраком, – молоденькая сестра, запыхавшаяся, пышногрудая, вся в белом, стояла, не решаясь переступить порог. Звонили из Полотняного Завода. Значение некоторых географических имён остаётся загадкой, как если бы они принадлежали языку вымершего народа. Название села сохранилось с баснословных времён, и никто уже не мог сказать, что оно, собственно, означало. Здесь никто ничего не производил. Ещё были живы люди, помнившие коллективизацию, раскулачивание, «зелёных братьев» –