Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

слишком сообразительным, ведь для такой работы требуется исполнительность, а не мозги. По ошибке бандит попал не в ту смотровую и, угрожая ножом, удерживал в заложницах медсестер, пока la policia не ворвалась в клинику и не арестовала его. На допросе этот человек признался, что его послала донья Мария и его целью была я.

Хоакин приехал сообщить мне, что ради моей же безопасности Эль Хефе отправляет меня в Штаты. Все уже организовано: монахини согласились предоставить Одетте полный пансион.

На меня обрушивается приступ головокружения. В клинике врачи обнаружили, что я страдаю диабетом. Эти обмороки становятся все более частыми. Но на сей раз голова у меня кружится не из-за сахара в крови, а от новости, которую я только что услышала. «Я должна сама поговорить с Эль Хефе. Я не уеду без своей дочери».

«Бьен, Бьен, – уговаривает Хоакин, называя меня моим детским прозвищем. Пока я была первой леди, кузен был образцом почтения и учтивости и всегда обращался ко мне не иначе как Primera Dama[297] Бьенвенида, как будто мы не росли вместе. – Пожалуйста, не усложняй ситуацию».

«Для кого? Как ты мог подумать, что я на это соглашусь? Я должна поговорить с Эль Хефе».

Что-то в моем голосе убеждает кузена, что Бьен – впечатлительная, податливая, уступчивая Бьен – обрела твердость.

На следующий день «Кадиллак» возвращается, и на сей раз в усадьбе кишит guardia[298]. В сопровождении Хоакина в дом входит Эль Хефе. Он приветствует меня холодным голосом, не предвещающим ничего хорошего.

«Хефе, присаживайся, пожалуйста. – Хоакин указывает на галерею с удобными креслами-качалками. – Не хочешь ли выпить чего-нибудь освежающего?» Он говорит в той заискивающей манере, которую обычно использует в общении с сильными мира сего, к которым некогда относилась и я.

Но Эль Хефе поднимает руку в знак отказа: «Ты хотела меня видеть?»

Я с трудом держусь на ногах, но отказываюсь садиться, чтобы он не мог смотреть на меня сверху вниз. Впрочем, даже стоя я едва достигаю пяти футов[299] роста. Эль Хефе и сам ненамного выше, но благодаря толстым каблукам своих изготовленных на заказ туфель он возвышается надо мной дюйма на четыре[300]. Я снимала эти туфли, мыла эти ступни, брала в рот каждый палец этих ног. Все, что угодно, лишь бы доставить ему удовольствие. Неужели он забыл?

«Я никогда ни о чем тебя не просила, Хефе, – напоминаю я ему. – Но сейчас прошу… Пожалуйста, не разлучай меня с нашим ребенком».

«Так будет лучше для Одетты», – говорит он. Его лицо непроницаемо, на нем не отражается ни следа того, что нас связывало. Я видела, как с тем же выражением лица он устранял диссидентов, заставлял замолчать оппонентов. Но это его враги. Я же некогда была его женой, а потом, к своему стыду и позору, – любовницей, которая родила внебрачного ребенка.

«Хефе, ребенку всего семь лет», – умоляюще произношу я.

«Таково мое решение в отношении моей дочери», – заключает он, как будто сам родил Одетту.

В отчаянии я бросаюсь к его ногам, заклиная передумать: «Лучше отними у меня жизнь, чем дочь». К этому моменту я уже рыдаю, мое лицо искажено гримасой. Я знаю, насколько непривлекательно выгляжу. Но я никогда не полагалась на свою внешность, чтобы добиться чего-либо от мужчин.

Слезы могут вызвать жалость, но только не у Эль Хефе, когда он уже вбил что-то себе в голову. Он оборачивается и испепеляет взглядом моего кузена, который прячется за его спиной: «Ты вызвал меня сюда из-за "чрезвычайной ситуации"?» Он не дожидается ответа. «Сделай все необходимое», – говорит он тихим, холодным голосом, который пугает больше, чем крик. Он выходит из дома, не добавив больше ни слова и предоставив Хоакину вытирать то, что от меня осталось.

«Бьен, Бьен, – пытается утешить меня мой сладкоречивый кузен. – Не отчаивайся. No hay mal que por bien no venga[301]. Бог не возлагает на нас бремя, не дав нам силы его нести».

Мне хочется пощечиной стереть это самодовольное выражение с его лица. Подумать только, что много лет назад, когда Эль Хефе решил нанять его своим составителем речей, я его рекомендовала. Что может знать мой кузен об отчаянии или преданности матери своему ребенку? Убежденный холостяк, у которого семь сестер и заботливая мать, Хоакин умеет только получать любовь, но не дарить ее. Человек, который прежде всего спасет самого себя. Путь к сердцам некоторых людей ведет лишь в одном направлении.

Филомена

Теперь, когда строится касита доньи Альмы, cementerio[302] заполняется рабочими. Жители баррио благодарны за приток рабочих мест, бригадир рад сюда вернуться. У Филомены прибавилось обязанностей: она готовит для бригады и убирает за ними. Уходит она затемно, а приходит еще до рассвета.

Всякий раз, когда у нее выдается свободная минутка, она старается обойти и послушать каждое надгробие. Но увлекает ее только рассказ Бьенвениды. Pobrecita[303], ей пришлось оставить своего ребенка. Филомена с содроганием представляет, какие страдания в конце концов вынудили ее собственную маму оставить двух маленьких дочерей. Папа не был могущественным Хефе, но он бывал грубым и жестоким. Ах, мама… Сколько же ты перестрадала!

Ее разум – осиное гнездо тревог. Перла сидит в тюремной камере в Нуэва-Йорке в ожидании суда за убийство. Пепито работает с адвокатом, чтобы добиться депортации своей матери. Пепито беспокоится, что, не зная языка, она зачахнет в американской тюрьме от одиночества и потерянности. Но адвокат уверяет его, что в тюремной системе полно доминиканцев. Если его мать когда-нибудь решит нарушить молчание, то сможет поговорить со множеством paisanos[304].

Пепито каждый день звонит своей тете и сообщает о последних подвижках: теперь, когда Филомена приняла предложение доньи Альмы купить ей мобильный телефон, связаться с ней несложно. Она никогда не спрашивала у племянника, какие именно обвинения выдвинуты против его матери. В этом нет необходимости: сюжет освещают во всех новостях. По радио Бичана, по маленькому телевизору Люпиты, из которого ее клиентки узнают о событиях в мире, пока им высушивают феном и выпрямляют волосы. Филомена не может в это поверить! Как же Перла, сама мать, могла совершить такой ужасный поступок? Если это правда, а улики указывают на это, то ее сестра, наверное, сошла с ума. А виноват не кто иной, как sinvergüenza[305], за которого она вышла замуж. Un hombre sin principios[306]. Достаточно того, чем он занимался с Филоменой, пока его жена спала с его сыном в животе. Себя она тоже не оправдывает, но она была ребенком. Вдобавок он еще и остался на