Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес

свободе после того, как разрушил всем жизни. Она хотела бы вонзить свой мясницкий нож прямо в его порочное сердце. А еще лучше, как в том давнем репортаже, который все обсуждали, отрезать ему половые органы.

¡Dios me libra![307] Филомена перекрещивает свой лоб. Вот она и сама замышляет кровавое убийство! Правда в том, что люди способны на все. Разве все истории, которые Филомена слышала в кампо, в баррио, а теперь и здесь, на кладбище, не подтверждают это?

Бьенвенида

Через несколько дней после встречи с Эль Хефе я отбываю в Нуэва-Йорк. Я надеялась, что Эль Хефе хотя бы отправит меня обратно в Майами, где я была бы намного ближе к Одетте. Но Хоакин сообщает, что особняк во Флориде занимает новая фаворитка, бывшая королева красоты. Донья Мария не успевает уследить за своими соперницами.

На дворе 1942 год, и Соединенные Штаты ведут войну. Все боятся немецких подлодок, которые патрулируют наши воды, поскольку мы являемся союзниками нашего северного соседа. Трухильо проводит выборы и одерживает убедительную победу. Нам нужен сильный лидер, который нас защитит. Немцы, того и жди, решат разбомбить нас, чтобы закрепиться в Америке.

Консульство забронировало люкс в «Эссекс-хаусе» на Сентрал-парк-саут. Престижный адрес имеет важное значение для Эль Хефе, который всегда стремился войти в узкий круг состоятельных респектабельных семей. Как я теперь понимаю, отчасти в этом и заключалась моя привлекательность. И пусть я и бывшая жена, но я его бывшая жена. Даже то, что он выбрасывает, принадлежит ему.

Я снова провожу дни за написанием десятков писем Эль Хефе, в которых умоляю его передумать и позволить нашей дочери присоединиться ко мне. Письма, адресованные Одетте, полны коротеньких рассказов, которые могут ей понравиться: о парке, покрытом снегом, как торт – глазурью, о магазине, полном игрушек, фарфоровых кукол и кукольных домиков, от которых она пришла бы в восторг, о красивых платьях в витринах. Кончаются они всегда одинаково: «Напиши мне, mi adorada hijita[308]. Расскажи мне обо всем». Но что может написать семилетка, чтобы заполнить пустоту в сердце своей матери? Чернила так часто расплываются, что мне приходится переписывать целые страницы.

Чтобы не поддаваться грусти, я стараюсь упорядочивать каждый день. По утрам я гуляю в большом парке напротив отеля, где кормлю птиц и белок остатками своего завтрака. По вторникам и четвергам я направляюсь в consulado[309], чтобы положить свои письма в дипломатическую почту, которая отправляется по средам и пятницам. Консул встречает меня с навязчивой любезностью: «Если у вас есть жалобы, донья Бьенвенида, сначала обязательно сообщите мне. – Все боятся навлечь на себя гнев Эль Хефе. – Надеюсь, вам удобно в отеле».

Я изливаю ему свои жалобы. Без Одетты любое место превращается в ад. Дочь, тем более такая маленькая нежная девочка, должна быть со своей матерью.

«Так будет лучше для ребенка, донья Бьенвенида, чего хочет Эль Хефе, того хотим мы все, не правда ли?» Очевидно, у него я поддержки не найду.

«Эссекс-хаус» довольно приятный: свежие цветы в вестибюле, хорошо обученный персонал, атмосфера тишины, словно созданная для покоя постояльцев. Это место напоминает мне Дом безмятежности, за исключением того, что на моем этаже обитают не беременные молодые девушки, а пожилые дамы, проживающие здесь уже давно, безутешные разведенные женщины, вдовы, брошенные любовницы, обеспеченные старые девы, которые так и не нашли себе пару. Немногочисленные постояльцы мужского пола, похоже, европейцы, – скорее всего, дипломаты.

Я пока не встречала среди жильцов моего этажа никого, кто говорил бы по-испански. Если таковые и есть, то они этого не показывают. Все держатся особняком, как свойственно богачам. Единственные, с кем я общаюсь, – это Сандрита и Чела, две сестры-колумбийки, которые убирают в номерах и рассказывают мне обо всех, кто заселяется и съезжает, о моих соседях и о своей жизни в этом холодном городе. Есть еще пуэрториканец Аристид Рамос, привлекательный пожилой мужчина, крайне вежливый и любезный. По словам Сандриты, более болтливой и непочтительной из сестер, администрация наняла этого бывшего полицейского под прикрытием «для охраны курятника». Теперь он в отставке и получает хорошую пенсию, так что на самом деле ему не нужно работать, но, опять же по словам Сандриты, Аристид устроился на ночную работу, поскольку недавно потерял жену. Двое его сыновей служат в армии за границей, и он беспокоится о них. Быть при деле – его calmante[310].

Однажды в лифте я слышу, как один из дипломатов громко говорит по-французски (я выучила этот язык во Франции) о переговорах по поводу эмиграции в Соединенные Штаты каких-то влиятельных евреев.

При других обстоятельствах я бы, возможно, похвасталась собственной страной. Несмотря на свою бедность, Доминиканская Республика выступила на конференции в Эвиане с предложением принять сто тысяч евреев. Хоакин участвовал в переговорах. Поначалу ни Эль Хефе, ни мой кузен не были настроены впускать евреев. Не зря же испанцы вышвырнули их из Испании. Но в конце концов Эль Хефе отбросил свои опасения. Главное, что евреи белые и, скорее всего, будут вступать в смешанные браки, что поспособствует кампании Эль Хефе по очищению нашей крови от африканских примесей из соседних государств. Не говоря уже о том, что после позорной резни на границе страна нуждалась в улучшении репутации.

Я узнала о так называемом el corte[311] из письма моей сестры Йойи: она отправила его из Нуэва-Йорка, куда ездила навестить семью мужа, морского пехотинца, с которым познакомилась во время оккупации. Это случилось во время моего пребывания во Франции, все замалчивалось, поэтому узнать новости было трудно. По ее словам, убийства происходили по всему Монте-Кристи. Когда guardia[312] ворвалась в дом с обыском, она и ее муж Гарри спрятали свою гаитянскую служанку и ее детей под грудой белья. Хоакин утверждал, что Эль Хефе не знал о резне. Но на нашем маленьком острове не случается ничего, о чем не знал бы наш верховный лидер. Родители предупреждали меня, что Эль Хефе способен на все в своем стремлении к власти.

Но он также отец моего ребенка. Его глаза смотрят на меня с ее маленького личика, я вижу его в ее напористой манере держаться, в ее своеволии, в ее вспышках гнева, в ее лукавой, скрытной улыбке. Чтобы не потерять рассудок, я отчаянно цепляюсь за официальную версию: этот прискорбный инцидент произошел в результате народного восстания разъяренных campesinos[313], которым надоели набеги из-за границы. Ведь если бы к нему были причастны военные Эль Хефе, они бы пустили в ход пули, а не