Парижанки - Габриэль Мариус

которую официант оставил в соседней комнате. Геринг настаивал, чтобы по утрам в его спальне появлялась только Оливия, и она из горничной превратилась для него почти в сиделку.

Она подкатила к кровати тележку, уставленную яствами, которых обычно требовал постоялец: холодный жареный гусь, копченая утка, ветчина, пироги со сливками и фруктами, круассаны и бриоши.

— Ты мне не веришь? — вдруг взревел Геринг. — Считаешь милитаристом и подстрекателем? Так меня называют газеты Англии и Америки!

— Я об этом вообще не думаю, герр рейхсмаршал.

— Я не хотел этой войны, никогда к ней не стремился. Говорил фюреру, что мы можем всего добиться и без кровопролития. Как он на меня разозлился! Фюреру необходима война, потому что такой ужу него характер. Ему необходимо разрушать, чтобы потом переделывать по-своему. Такова его суть творца. Вот только не все, что разрушено, можно построить заново.

Он начал заталкивать еду в рот. Крупная мощная челюсть напоминала лопату, подбрасывающая топливо в пылающую печь.

Девушка молча занялась уборкой, одновременно размышляя над идеей, пришедшей ей в голову. В номере очень много документов, и некоторые из них вполне могут оказаться важными. А кое-какие даже спасут чьи-то жизни, если окажутся в правильных руках.

Раздался стук в дверь, и Оливия впустила французского портного, мертвенно-бледного мужчину, который казался девушке Дон Кихотом, регулярно сражающимся с монументальным животом Геринга. С ним вместе всегда приходил подмастерье, много ниже ростом и увешанный пакетами с различными тканями. Переделка мундира рейхсмаршала превратилась в еженедельный ритуал, потому что хлопотный клиент постоянно менялся в размерах, то раздуваясь от обжорства, то скидывая пару фунтов, когда заставлял себя голодать.

Геринг стоял с вытянутыми руками, пока с него снимали мерки, и обсуждал одежду, которую надо будет сшить на лето: парадную форму из тонкого хлопка, три дюжины шелковых рубашек с бриллиантовыми запонками и несколько пар брюк, достаточно свободных, чтобы вместить его объемистый живот.

Следом за портным набежала толпа офицеров с портфелями. Они собрались вокруг кровати рейхсмаршала, обмениваясь утренними приветствиями. Секретарь приступил к утреннему докладу, читая какие-то бумаги.

Тут один из офицеров заметил Оливию и грубо толкнул ее к дверям:

— Пошла вон.

И девушка приняла решение. Выйдя из номера, она быстро направилась к кабинету месье Озелло. По пути она встретила Мари-Франс.

Волосы женщины, некогда густые и темные, за одну зиму резко поседели. Кожа высохла, глаза ввалились. Она поприветствовала Оливию тенью улыбки, но глаза оставались пустыми. Убив Фабриса, гестапо убило и его мать, хоть ее тело и продолжало функционировать.

Мари-Франс съехала из дома на Монмартре и поселилась вместе с сестрой в районе Северного вокзала, поэтому теперь они с Оливией виделись только на работе.

— Как вы? — спросила ее девушка.

— Нормально, — ответила Мари-Франс.

— Вы хоть едите?

Вопрос был риторический. Люди больше не звали друг друга на обед или ужин: пища стала слишком большой ценностью, чтобы делиться ею с другими. Каждая семья берегла продукты, которые удавалось достать. Но Оливия видела, как висит форма на похудевшей Мари-Франс.

— Я питаюсь очень хорошо, спасибо. — Мелькнула тень улыбки. — Знаешь, сестра прекрасно готовит. — Глаза Мари-Франс смотрели сквозь девушку, словно видели вдали иные картины. — Правда, Фабрис уверял, что я готовлю лучше. Но ты и сама знаешь, каким он был нежным сыном.

— Да.

Женщина отвернулась.

— Мне пора работать.

Оливия проводила взглядом хрупкую фигурку — призрак некогда живого существа. Страдания Мари-Франс вызвали в душе девушки новую бурю ярости к нацистам, еще больше подкрепив решимость нанести им ответный удар.

Она постучала в дверь кабинета месье Озелло и получила разрешение войти. Управляющий отелем, как всегда, стоял за столом. Казалось, он просто не в состоянии усидеть на месте: бьющая через край жизненная энергия не позволяла ему расслабиться ни на минуту. Он нетерпеливо глянул на Оливию:

— В чем дело?

Она закрыла за собой дверь и решительно заявила:

— Месье Озелло, я хочу что-нибудь сделать.

— Что именно? — Он уже вернулся к чтению бумаг, которые держал в руках.

— Вы знаете, что я каждое утро захожу в номер Геринга. Бужу рейхсмаршала и подаю завтрак.

— И?

— Он беседует со мной, рассказывает разные вещи о Гитлере, о верховном командовании. Вещи, которые могут оказаться полезными для союзнической армии.

Озелло изменился в лице, будто слова девушки его напугали. Он бросил на стол бумаги, которые были у него в руках, метнулся к двери и открыл ее, убеждаясь, что их никто не подслушивает. Снова захлопнув дверь, он схватил Оливию за руку.

— Что у вас на уме?

— Я хочу передавать эту информацию тем, кто сможет ее использовать. — Она посмотрела прямо в глаза Озелло. — И вы знаете людей, с которыми нужно поговорить.

— Я?

— Вы обещали, что мы вернемся к борьбе, — напомнила она.

В отеле поговаривали, что месье Озелло связан с Сопротивлением. Этими слухами делились чуть слышно и под покровом строжайшей тайны, но военный опыт управляющего и американское гражданство его жены, искрометной Бланш, заставляли им верить. Однако сейчас гордое лицо мужчины с орлиным носом и торчащими усами словно обратилось в камень и ничего не выражало.

— Если кого-либо из работников отеля поймают за деятельностью, которую вы сейчас предлагаете, персонал немедленно арестуют, а сам «Ритц» поступит в распоряжение военного ведомства. Нас всех отправят в концентрационный лагерь. А если кто-то из представителей немецких властей пострадает Или, не дай бог, умрет, то я не сомневаюсь: Гитлер отдаст приказ о том, чтобы сжечь весь Париж! Всю Францию!

— Я не собираюсь никого убивать, — тихо возразила девушка. — Просто хочу сделать то, что в моих силах.

— Оливия, это не ваша война.

— Прошу прощения, но вы говорите глупости, месье Озелло.

— Если перейдете дорогу нацистам, шведский паспорт вас не защитит. Кому, как не вам, знать, на что они способны.

— У кого, как не у меня, есть причина ненавидеть их, — парировала она. — Они убили Фабриса, почти уничтожили Мари-Франс. Я разом потеряла любимого мужчину и лучшую подругу. И хочу отомстить. — Она сжала кулаки. — Если вы мне не поможете, однажды утром я возьму пистолет Геринга и вышибу ему мозги, пока он еще спит.

Похоже, Озелло изумила ярость, прозвучавшая в ее голосе.

— Пожалуйста, не делайте ничего подобного!

— Тогда свяжите меня с тем, кто сможет использовать добытую мной информацию.

Не дожидаясь ответа, она вышла из кабинета, но в коридоре наткнулась на Хайке Шваб. Куда бы Оливия ни пошла, немка следовала за ней уродливой тенью.

— О чем это ты разговаривала с Озелло? — требовательно спросила она, преграждая девушке дорогу.

— Тебя наш разговор не касается.

— Здесь все меня касается, — огрызнулась Хайке. —