За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Радиф лишний раз убедился, что у него никаких надежд; а вот что рыжий я, в веснушках, и даже брови у меня с рыжинкой — это верно! Но какой уж есть! Однако Радифу тоже ведь особенно нечем хвалиться. Лицом, ростом взял, не хуже всех других он, девушки не отвернутся, но вот не повезло ему с ногами. Позапрошлой осенью попал он в беду: работал на молотилке и, зазевавшись, попал левой ногой под ремень, соединяющий маховик с барабаном. Хорошо еще, что не растерялись, моментально остановили машину! Но все равно после этого стал Радиф сильно прихрамывать. Фабричные сапоги и ботинки уже не подходят на исковерканную ступню: обувь ему переделывает знающий сапожное мастерство Галим-абый. А потом колхозный жеребец, брыкаясь, угодил копытом Радифу по другой ноге, да так сильно, что он недели две лежал, возили его в районную больницу, где как будто бы обнаружили в кости трещину… Обе ноги оказались попорченными.

Уж, наверно, лучше быть рыжим, чем вот так, как ему досталось…

А Сакине, как вижу, ничуть не мешает, что я не жгучий брюнет иль, скажем, блондин. И, выходит, не так уж плохо быть рыжим вообще, когда самая красивая девушка в округе считает тебя тоже красавцем, мил ты ее сердцу!

Когда следующим летом снова наступил сабантуй, Сакина опять приехала в нашу деревню. Она сама не хотела, чтоб в эти праздничные дни появился я у них в Янтыке. Тамошние парни слыли забияками, пришлых не любили и даже, когда мы учились там в школе, не раз, бывало, дрались с нами. А увидев меня во время сабантуя возле Сакины — не пропустили б, само собой, момента посчитать ребра у чужака, выбравшего лучшую девушку их села!

Немного полюбовавшись играми и состязаниями, мы ушли в лес и долго по нему бродили. Там, на поляне, веселились, но и нам не было скучно… и, как всегда, даже долгий летний день показался коротким.

А назавтра я провожал Сакину до Янтыка… Было восемнадцатое июня сорок первого года. Через четыре дня пришло известие о войне.

Не знаю, что почувствовали другие, но мне показалось, что даже солнце погасло, и страх сжал мое сердце. Нет, не из-за того, что знал: пойду на фронт, могу погибнуть там… Как джигит, я готов был немедленно рвануться навстречу вероломному врагу, посягнувшему на нашу Родину! И кто из молодых думает, что ему уготована близкая смерть?! Нет, другое меня испугало… Что будет с моей хворой матерью, на кого ее оставлю? Ведь день она ходит, два лежит. Кто принесет ей кусок хлеба, подаст напиться?

И Сакина… Она будет ждать. Я уверен. Но разное может случиться, ибо всякие обстоятельства возникают, всякие люди вокруг…

Мама плакала.

В течение трех-четырех дней забрали почти всех парней и молодых мужчин деревни. Утром двадцать шестого июня принесли повестку мне, где было написано, чтоб я прибыл в райвоенкомат к девяти утра двадцать седьмого. Предлагалось иметь с собой на неделю продуктов, кружку и ложку. Значит, не просто на комиссию, назад уже из райцентра не вернусь. И так из моих ровесников всех уже призвали, кроме, конечно, Радифа: из-за своей хромоты он тут не в счет…

У мамы известие о повестке отняло все ее слабые силы: не могла даже сама котомку мне собрать, что-нибудь испечь в дальнюю дорогу. Взялась за это наша соседка, добрая старушка Хаерниса-апай… А я, сдав все свои колхозные дела председателю, взял на конюшне быстрого коня и погнал его в Янтык — проститься с Сакиной…

Приехал прямо к ней домой. Знал, что ее маму зовут Сажида, но увидели мы с ней друг друга впервые. Была она еще совсем не старой женщиной, лет сорока или того меньше, очень миловидной, с приветливой улыбкой, которая, кажется, не сходила с ее губ. Когда я появился, Сажида-ханум не стала меня расспрашивать, кто я и зачем мне нужна Сакина, ответила только:

— Пошла за водой, скоро придет. Располагайтесь, ждите…

Провела меня в комнату, усадила, быстро поставила самовар. Тем временем вернулась с ведрами Сакина… Она по моему виду поняла, почему я здесь, и не удивилась. Только лицо ее, выдавая внутреннее волнение, густо порозовело, несколько долгих секунд она молча смотрела на меня. Я сказал, что нам нужно поговорить. Мы вышли за калитку, спустились к речке. Бродили по берегу, разговаривали, даже смеялись, но на душе у обоих было тревожно и печально. Ведь невольно думалось: а что, если это наше последнее свидание? Долго сидели под ивой, тесно прижавшись друг к другу. Наплывал вечер, теплый и светлый. Здесь, вдали от домов, было тихо, лишь мелкие птицы неугомонно щебетали в кустах да лягушки затеяли свой предночной концерт… Трудно было представить, что где-то рвутся снаряды, бомбы, гибнут люди. И завтра я тоже уеду в тот огонь!

Спросил:

— Как ты чувствуешь, Сакина, суждено ль мне вернуться живым?

— Не говори такое, Ульфат! — горячо воскликнула она. — Ты должен вернуться, милый! Что я буду делать без тебя?

— Сакина, — попросил я, — если даже придет к тебе весть о моей смерти, жди еще год, не выходи замуж!

— О чем ты, Ульфат!.. Мне никого, кроме тебя, не нужно.

Притиснув голову к моей груди, она заплакала. Из моих глаз тоже сами собой брызнули слезы… Сакина, отстранившись вдруг, глядя мне в глаза, неожиданно твердым голосом произнесла:

— Если по-настоящему любишь, не оставляй меня, Ульфат, увези к себе домой!

В ее глазах в этот момент я увидел все: и безграничность любви, и решимость… И растерялся на миг…

Она дарила мне счастье, о котором я и мечтать боялся.

— А не будешь ли после раскаиваться, Сакина? А если я все же не вернусь? Из-за одной ночи ты будешь вдовой.

— Пусть, Ульфат! Пусть будет то, чему суждено быть! Я согласна на все. Хочу быть твоей женой хоть два-три часа, хоть час! Твоей женой…

Разве передашь, как она все это говорила, какой прекрасной в своем признании и порыве была?!

Я же не знал, как ей ответить, сомнения терзали меня. Обнял ее, сидел ошеломленный и счастливый… Что же сказать, как быть? А Сакина почувствовала мое замешательство. Уязвленная тем, что я сразу не дал ответа, она быстро вскочила на ноги и, закрыв лицо пальцами, проговорила сквозь рыданья:

— Нет, не нужно, ничего мне от тебя не нужно! — И бросилась по тропинке к домам.

Я закричал:

— Сакина, милая, постой! Мы едем ко мне!

Со слезами приняла такую новость Сажида-ханум: вот так, сразу, отдать свою дочь