И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

В эту минуту его пригласили.

«Даже крови моей оказалось мало. / Чтобы с ней тебя из души исторгнуть…/ Как молила я, чтоб с потоком алым / Утекла и скорбь моя, и восторги…/ Но не внял Всевышний. И вот, глотая / Кровь и слезы, своим захлебнувшись криком. / Я лежу – бесправная и немая – / Перед милым Нерукотворным ликом… / Знаю – временно. Скоро «пройдет и это», / а быть может – всё. Ведь недаром – моры, / Трусы, глад по местам, кометы, /Без молитвы в море преходят горы…/ Но пред тем, как треснет кора земная, / Перед вечной встречей или разлукой, /На пороге тьмы или двери Рая – / Мне б успеть за твою подержаться руку…»

Это стихотворение Надин было неразборчиво нацарапано на последней странице толстой тетрадки, наверное, сочиненное уже во время болезни, потому что почерк резко отличался: строки расползались кривыми гусеницами, несколько клякс стекло вниз по бумаге – значит, покойная и правда писала, лежа – а упомянутая икона Спаса, по всей видимости так и висит в ее спальне… И адресатом этого стихотворения мог быть только он, Герман Богданов, получивший – и не прочитавший письмо с ее последним призывом просто подержать ее за руку. Под множественными кометами понимается, конечно, один полгода назад упавший на Тунгуске метеороид, а что касается потока крови… Так при тяжелых формах дизентерии один из главных симптомов – кровавый понос, господа…

– «Ключи счастья» Верби-ицкой! Новый роман! – раздался неподалеку голос первого разносчика второй волны52. – «Половой вопрос» Фо-ореля!

Уронив голову на стол, Герман рыдал в голос.

4. Девы

– Ну что – спят наши большевичата… Я проверила, – присев на ступеньки спального корпуса, руководитель кружка искусств худенькая блондинка Лиля обхватила колени.

– Между прочим, и нам бы не мешало хоть немножко поспать, – рассудительно заметила коренастая, с волевым подбородком и серьезными глазами вожатая Зина. – Побудка в шесть, потом сразу тихо умываемся – и в семь должны выйти. Завтрак сухим пайком я уже получила, в комнате у нас на столе свален. На марше съедим, во время первого привала. Так и детям веселей будет, и выход не затянется до бесконечности.

– Да уж, хотелось бы успеть выйти до общего подъема, пока Зырянов не проснулся, иначе до полудня задержит: то одно ему не понравится, то другое, то тапочки не так зашнурованы, то на галстуках у детей зажимы криво посажены, а потом начнет провиант проверять по списку, рюкзаки детям вытряхивать… Троцкист недорезанный, – поддержала красивая статная Люся, практикантка из педагогического.

– Недострелянный, – поправила Зина. – Я сама слышала, как он говорил своей… ну, в общем, начальнице столовой… что Косарев53 – это перегиб… Так прямо и сказал, и еще воровато оглянулся. А я все равно слышала, я как раз Веньку Золотарева искала, думала, опять в столовую еду клянчить пошел… Да кто он такой, чтобы решать за Сталина – кого держать секретарях… как он смеет…

– Девочки, нам и правда ложиться пора! – прервала Лиля. – Все-таки в поход завтра! Каково нам будет топать по жаре с рюкзачищами, если опять до утра просидим с разговорами!

– Уж и не знаю – чего в тебе больше – соглашательства или примиренчества… – пробормотала, неохотно поднимаясь, Зина. – Я вот почти уверена, что речь идет о враге, а ты опять уводишь разговор в сторону. Я уже не первый раз за тобой замечаю.

– Просто она не любит конфликтов… – тихо вставила Люся. – И я тоже. А перед многодневным походом, которой и сам по себе – испытание, раздувать внутренние противоречия просто глупо. Это для детей, может, развлекательная прогулка с игрой и рыбалкой, а для нас, между прочим, ответственное дело. Нас трое, детей двенадцать человек. По четыре на каждую, а за ними глаз да глаз…

– Точно! Давайте их сейчас меж собой поделим, чтобы каждая отвечала за своих четверых! – предложила Лиля.

– Чур, Золотарев не мой! – быстро открестилась Люся. – Его не прокормишь…

Девушки, кроме вечно невеселой и насупленной Зины, рассмеялись.

– Хорошо, я его беру, – сразу согласилась та. – У меня не забалует. Да и врете вы все, с ним управляться легко: скажешь, добавки не получит, – и он сразу шелковый.

Пропустив подруг вперед, в легкую тьму спального корпуса, Люся задержалась на крыльце и глянула на небо: ни тучки; почти белая, как в Ленинграде, ночь словно чуть-чуть подкрасила водянистыми фиолетовыми чернилами светлое небо; наступающее воскресенье обещало стать таким же изнурительно жарким, как и миновавший день. Это хорошо для остающихся в лагере – они снова будут безвылазно сидеть в прохладном, прослоенным, как торт, теплыми и холодными течениями бирюзовом, в золотой песчаной оправе, озере среди сосен, расположенном прямо на территории лагеря. А каково окажется им – топающим в кожаных ботинках и спортивных шароварах по пересеченной местности, с рюкзаками, набитыми пищевыми концентратами и консервами, свитерами, запасной одеждой, лекарствами, спальными мешками – да еще с палатками, которые нести уговорились по очереди! И при этом ответственными за жизнь и здоровье юных – а на самом деле таких маленьких! – пионеров, которым море по колено и которые как-то не считают вожатых полностью взрослыми, хотя даже ей, Люсе, самой младшей их трех девушек, уже исполнилось двадцать два, и через какой-то год она получит диплом учителя… Она огляделась: прямо напротив, на стене столовой, красивый красный командир на плакате – в парадном обмундировании и отличных хромовых сапогах – с отеческой любовью взирал на хрупкую, преданно заглядывавшую ему в лицо пионерку в гольфах. «В ногу с Красной Армией!» – призывал плакат, но пионерка явно не успевала за широким шагом командира. «Весело отдыхать, чтобы дружно работать!» – предлагал другой лозунг, только сегодня написанный белыми буквами на кумаче в ведомом Лилей кружке по вчера изготовленному трафарету… Собственно, и в поход бедолага Лиля напросилась