Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

тогда на маяке, так пусть бы крали насовсем, никто бы капитану это на вид не поставил, а Дмитрий Иванович может, даже ещё похвалил бы, потому что он тоже терпеть не может этих щелкунов столичных! А теперь Дмитрий Иванович придёт и скажет: Васька, дурень, да с кем ты связался, это же не человек, а полубаба, а ты из-за него сколько людей потревожил, под чужую пулю, ну, не под пулю, а под стрелу подставил, но всё равно под смерть! Вот что, думал капитан, Дмитрий Иванович ему при встрече скажет, и будет прав. Потому что сейчас получается как? Государыня что повелела? Пособить кораблям господина лейтенанта Лаптева, дабы он плыл дальше и наверняка доведался, есть ли пролив между Азией и Америкой, и могут ли наши корабли туда свободно плавать и вести коммерцию, покупать задёшево меха в Испанской Калифорнии и продавать их задорого в Китай, а это, как говорит Шалауров, такие сумасшедшие деньжищи, что даже представить себе страшно! А ты, думал про себя капитан, вместо всего этого, единственно чтобы Степанида не подумала, да чтобы Черепухин спьяну не обмолвился, да чтобы Хрипунов сдуру не брякнул, да…

Ну и так далее. Так что, подумал капитан, если Атч-ытагын завтра придёт и скажет, что давай меняться, то он, капитан Макаров, Нижнеколымский комендант и комиссар, кому присягу давал? Кого обещал оборонять? За кого жизнь отдавать? Вот то-то же! А то латынь, Германия, мамонты! И капитан плотно закрыл глаза, повернулся на другой бок, к стенке, представил себе атч-ытагыново оленье стадо и начал его пересчитывать. Пересчитывал, пересчитывал и заснул.

Утром капитан проснулся, сразу встал и, не глядя на адъюнкта, вышел из пещеры, подошёл к казарме, всех вызвал, провёл смену караула, пошёл на поварню, покормился…

Нет, не столько он тогда кормился, сколько поглядывал вниз, на то место, откуда вчера выходили переговорщики, а сегодня они всё не шли и не шли!

И так и не пришли до самой ночи. А ночь была короткая, дёрганая, солнце то скрывалось за какой-нибудь из сопок, а после выходило из-за неё и тут же опять пряталось, но уже за другую сопку. Так и тени на пустоши прыгали туда-сюда. Капитан то спускался к стрелкам и проверял, не спит ли кто из них, а то опять поднимался наверх и проверял адъюнкта. Адъюнкт спал. Чёрт его знает, думал капитан, спит, как докладывают караульные, целыми днями, и так же и ночью спит. А принесут ему поесть, поест. Синельников заговорит с ним по-чукочьи, он помолчит, а после скажет: он этого не помнит. Или: он это забыл. А станут у него что-нибудь спрашивать по-нашему, он смотрит как баран и уже совсем ничего не отвечает, а только клыками посверкивает. Тогда Шалауров опять начал спрашивать по-чукочьи, но адъюнкт вообще не стал с ним разговаривать и отвернулся. Шалауров очень разозлился и, не спросившись у капитана, заговорил с адъюнктом по-немецки, но адъюнкт и этого не понял.

– Околдовали его сволочи! – очень сердито сказал Шалауров. – Ну а теперь что? Теперь надо его как-то расколдовывать.

И сразу развернулся и ушёл. И вот капитан теперь лежал, поглядывал на адъюнкта и время от времени посапывал. Так прошла вторая ночь.

И на второй день Атч-ытагын снова не явился. А ещё в тот второй день, под вечер, между нашими в линии и чукчами из-за камней, была большая перестрелка. Сколько у них было убито, наши не знали, а у нас был убит один охочий, Емельянов. Его отнесли в казарму, а после ещё дальше по пещере нашли место поукромнее и там его заложили каменьями.

А когда шли обратно, то осматривались, какие куда есть проходы, пролазы, и нет ли там каких следов, но ничего не нашли.

Всю последующую за этим ночь адъюнкт был очень неспокоен, не спал, лежал, о чём-то нашёптывал, а после даже встал и пытался приплясывать и напевать по-чукочьи, но капитан приказал, и его уложили. А он всё равно напевал. Тогда капитан велел позвать Шалаурова. Тот пришёл, послушал и сказал, что это шаманская песня, очень важная, и поэтому лучше ему не мешать, пусть поёт, но негромко. И адъюнкт примерно так и пел, то есть вначале тихо, после громче, а после опять тихо, пока совсем не замолчал. А после и совсем заснул. Шалауров сказал, что это хорошо, он что-то важное почуял, нас предупреждает, и ушёл.

И так оно после и было. Назавтра, ближе к полудню, снизу засвистели. Капитан вышел из штабной пещеры, посмотрел на пустошь и увидел, что это опять там стоят переговорщики и кричат, что им нужен Большой Каптана, если он их не боится. А вот не угадали вы, в сердцах подумал капитан, а вот не боится, и он вышел на тропку и пошёл по ней вниз. А переговорщики продолжали кричать, вызывая капитана и насмехаясь над ним. Они же его не видели! И вдруг он сошёл с тропки, вышел на пустошь, остановил и спросил, где их хозяин.

– Потому что, – сказал капитан, – я только с ним буду беседовать!

И положил руку на саблю, а из-под распахнутой летней шубы у него была видна кольчуга. Переговорщики невольно отступили, один из них оглянулся, крикнул что-то по-чукочьи…

И из-за скалы навстречу капитану вышел Атч-ытагын. Он опять был без шапки и в спиридоновском панцире, а за поясом у него торчало несколько ножей.

– О! – громко сказал капитан, улыбаясь. – Давненько я тебя не видел. Где ты пропадал?

– Ездил по делам, – ничуть не смущаясь, ответил Атч-ытагын. – А как твои дела? Чего ты в норе прячешься?

– Так ведь сгорела та твоя яранга, которую ты мне оставил, – сказал капитан. – Мой шаман дунул, она и сгорела. А хочешь, он сожжёт всё твоё войско?

– Но это не твой шаман, – сказал Атч-ытагын, – а мой. Он у меня служит тридцать лет, и что я ему скажу, то он и делает. Поэтому не мог он сжечь мою ярангу. Он, может, только обманул тебя, приказал твоим глазам увидеть, как она горит, и ты поверил этому. А вот сейчас он придёт, прикажет твоим глазам видеть, что моя яранга не сгорела, и ты увидишь, что так оно и есть на самом деле. А если это так, то мы тогда не будем стоять тут посреди пустой поляны, а пойдём в мою ярангу и много там чего откушаем и ещё больше чего выпьем. А после покурим волшебного дыма. Тогда чего стоишь? Зови моего шамана!

На что капитан, усмехнувшись, ответил:

– Если он твой,