Квартира 28 - Юлия Александровна Волкодав

по одному разу в день! Как я горда, шествуя по коридору администрации с чашками, тарелками и кувшинами. Теперь я не просто девочка Юля, которая сидит у мамы и ждёт, пока освободится компьютер. Теперь я тут работаю! Серьёзный человек! Сотрудник администрации! Я бы и по другим отделам ходила – кабинетов в администрации много – только я чужих людей стесняюсь. А мамин отдел уже как родной стал за эти недели.

Однажды я сталкиваюсь с незнакомым дядей, который очень быстро идёт по коридору, а за ним бегут ещё два дяди. Один с бумажками, другой с портфелем. И мне с первого взгляда понятно, что этот дядя – большой начальник. А я с тарелками и чашками, грязными, в туалет иду.

– А это кто у нас такой? – дядя останавливается на полном ходу. – Неужели новый сотрудник?

– Да, – серьёзно киваю я.

– Маме помогаешь? Молодец какая. Это кто ж догадался ребёнка сюда притащить… Ну беги, помогай дальше.

Бежать мне не надо, я никуда не тороплюсь. Хотя немытой посуды сегодня ещё куча. Иду себе по коридору дальше. А когда возвращаюсь, мама уже ждёт меня возле кабинета.

– Зайди. Не ходи сегодня никуда больше, тут тихонько сиди.

– Почему?

– Говорят, губернатор по коридорам гуляет. И что ему понадобилось в этом крыле…

– А, так я его уже встретила, – машу я свободной от чашек рукой. – Хороший дядя.

Дядя и правда был очень хороший, мне не показалось. А вот мама тогда как-то странно побледнела.

А потом ремонт в квартире двадцать восемь закончился. И я с удовольствием вернулась к Лиле и Мише. Но мама говорила, что в её отделе все очень без меня скучали, потому что им пришлось самим мыть чашки и наливать кувшины.

Наш хор

Наш класс – он не просто класс, как выяснилось. Он класс искусств! Это выражается в том, что у нас не один урок музыки в неделю, а три. И уроки музыки совсем не такие, как у всех. Мы не слушаем пластинки, не обсуждаем музыкальные произведения. Мы поём и танцуем. Мы ставим спектакли. Мы выступаем перед родителями в классе, перед всей школой в актовом зале на праздниках, мы даже ездим в соседние школы на концерты. Всем классом.

Как так получилось, что один класс малышей, которых никто не отбирал специально, не прослушивал, вдруг стал школьным хором и единым творческим коллективом вне зависимости от способностей, для меня загадка до сих пор. Но школа девяностых – она вообще сплошная загадка. Ещё больше меня волнует, как пережили окружающие моё присутствие в школьном хоре. Голос-то у меня громкий, и петь я люблю, песни учу моментально. Но вот слух – это слабое место. Впрочем, обо всём по порядку.

Полина Анатольевна появляется в нашем классе вместо противной Людмилы Петровны и тут же влюбляет в себя всех девчонок. Она маленькая, толстенькая, молодая, ходит в джинсах и больше напоминает маму или старшую сестру, чем учительницу. Стоит ей появиться в коридоре, все девчонки класса бегут к ней с воплями обниматься. Все, кроме меня. Не потому, что я не люблю Полину Анатольевну. Я знаю, что она хорошая. Но, во-первых, я стесняюсь. Во-вторых, я насмотрелась дома и за кулисами на творческих людей, и хорошо понимаю, что Полина Анатольевна – человек слишком творческий. Ну вот слишком…

Как вам объяснить. Например, она может целый урок учить нас падать в обморок. Потому что это целое искусство – так бахнуться в обморок на сцене, чтобы себе ничего не отбить. Вопрос, зачем нам уметь падать в обморок на сцене, так и остаётся открытым. Но с тех пор я умею. Вдруг когда-нибудь понадобится.

Или, например, Полина Анатольевна решает, что к следующему концерту нам надо подготовить песню «Аве Мария». На латыни… Два урока мы старательно записываем в тетрадки слова песни. На латыни, но по-русски, разумеется. Не понимая ни слова. Не понимая смысла этой песни, не зная автора и истории создания. Собственно, что это не совсем песня, я поняла спустя лет десять. Но мы учим. Полина Анатольевна играет на пианино, поёт, мы учим. Все песни мы разучиваем на два голоса: мы умеем петь «каноном» – это когда вторые голоса вступают позже первых. Я всегда «второй» голос, что меня очень обижает. Мне всегда хочется быть «первым», я регулярно стараюсь петь за «первых», но Полина Анатольевна это всегда замечает и возвращает меня ко «вторым». Очень обидно, если честно. Потому что в «первых» Настя, Маша и Катя, три подружки, три затычки в каждой бочке, самые примерные и самые активные девочки нашего класса. А во «вторых» мальчишки и двоечники. Честно говоря, я до сих пор гадаю: нас распределяли по высоте голоса, диапазону или просто по наличию или отсутствию слуха? И всех, кого следовало бы просто пинками выгнать из школьного хора, ставили во «вторые» голоса?

И вот теперь на всех концертах мы поём «Аве Мария» тоненькими детскими голосами и срываем аплодисменты. Но на этом Полина Анатольевна не останавливается. Она хочет расширять репертуар, и теперь мы учим песню «Замыкая круг». Нам по восемь-девять лет… Мы ничего ещё в своей жизни не замыкаем, мы исключительно размыкаем. Следующий номер нашей программы – «Весна по имени Светлана». Учились бы мы в классе десятом, вопросов бы не было, но мы всего лишь во втором.

А главное, что всё на полном серьёзе. Мы ездим в соседние школы на конкурсы. Нам нельзя есть орехи, семечки и чипсы, потому что они могут застрять в горле в самый неподходящий момент! Мы должны вставать на два часа раньше выезда на концерт, чтобы связки успели проснуться! Как позже выяснится, профессиональные певцы куда менее щепетильны в этих вопросах, чем мы, малявки второго ряда школьного хора. И тем не менее я больше не ем семечки, я встаю на два часа раньше, я распеваюсь! А Лиля и Миша стоически это всё терпят.

Но хуже всего, когда Полина Анатольевна решает разбавить программу музыкальными пантомимами. Это когда петь не надо, но надо танцевать. В один непрекрасный день она приходит на урок и объявляет:

– Теперь вы все – цветы! Сейчас я включу вам музыку, гениальный «Вальс цветов» Чайковского. А вы выходите к доске по пять человек и представляйте, что вы – цветы.

Вот за что мне это, а? Я мечтала петь «С чего начинается Родина», «Пионерский строй весёлый» и «Песню о тревожной молодости». Я хотела быть октябрёнком и пионером. Я нормальный советский ребёнок, который немножко