Кельтские сумерки: рассказы - Уильям Батлер Йейтс

Они все глянули на старика эдак странно, словно бы дивясь, откуда он такой взялся. «А взялся я издалека, — сказал старик, — и через Францию я шел, и через Испанию, а еще по-над Лох-Грейне, где разные ходы есть и выходы, и никто еще ни в чем мне не отказывал». И тут они все замолчали, и пропала у них охота задавать вопросы, и стали они играть.

Шестеро сели у досок, а остальные стояли за их спинами и смотрели. Два-три роббера они сыграли на так, а потом старик достал из кармана монетку в четыре пенни, да такую уж стертую, что только вот не прозрачную, и всех остальных пригласил ставить на кон. Все поставили, и как ни мало денег оказалось поначалу на досках, когда начали они с удачею вместе переходить от одного к другому, сумма всякий раз и выигравшему, и проигравшему казалась стоящей. И бывало так, что счастье отворачивалось от игрока и у него не оставалось при себе ни пенни, но тогда кто-нибудь ему одалживал немного денег, и он потом свой долг из выигрыша возвращал, и ни разу не вышло так, чтобы кому-то подолгу везло или же, напротив, не везло.

Один раз Ханрахан сказал было смутно, как если бы во сне: «Надо бы мне уже и в дорогу», но тут ему пришла хорошая карта, он ее разыграл, и ему вдруг стало везти раз от раза все больше. А еще немного позже Ханрахан подумал про себя о Мэри Лавелл и вздохнул; но тут удача от него отвернулась, и он опять про нее забыл.

Но вот фортуна перешла наконец к старику и оставалась с ним, покуда все деньги, которые у них были, не ушли к нему, и старик стал странно так посмеиваться и пел все чаще под нос себе свои «Пики и Бубны, Смелость и Власть» и так далее, как если бы то был куплет из песни.

И если бы кто взглянул теперь на них на всех со стороны, на то, как смотрят они старику на руки, когда тот сдает карты, и как раскачиваются из стороны в сторону их тела, он подумал бы непременно, что не иначе они крепко выпили или же поставили на кон все, что было у них за душой на этом свете; но делото было вовсе не так: квартовая виски, которую начали они как раз перед игрой, так и стояла себе на столе, чуть початая, и денег было на кону — с полдюжины шиллингов и шестипенсовиков да пригоршня меди в придачу.

«Вы хорошо выигрываете, и вы проигрываете хорошо, — сказал им старик, — и в игре вы всей душой». Он стал тасовать колоду так и сяк, да столь быстро, что в конце концов карт не стало видно, а появились у них перед глазами как будто бы огненные круги, как если мальчишки вынут из костра горящие хворостинки и примутся писать ими в воздухе вензеля; а после им почудилось, что в комнате стало совсем темно, и они больше не видели ничего, кроме рук его и карт.

И в ту же секунду промежду рук у старика прыгнул откуда ни возьмись заяц, и никто так и не понял, одна ли из карт превратилась вдруг в зайца, или же он получился как-то сам собой, из ничего, но заяц был и носился по полу в амбаре так быстро, как только могут бегать зайцы.

Одни принялись следить за ним, но большинство смотрели, не отрываясь, на старика, и, пока они смотрели, промежду рук у того проскочила борзая, а потом еще одна, и еще, покуда не очутилась в амбаре целая стая борзых, гоняющих по полу зайца.

Игроки теперь повскакивали все на ноги, спинами к столу, и уворачивались, как могли, от борзых, едва не оглохнув от лая. Борзые были что надо, но зайца взять никак не могли, пока наконец как будто бы порыв ветра не распахнул настежь дверь; заяц подобрался весь, прыгнул через доски, на которых играли, и выскочил во тьму через порог, а следом за ним той же самой дорогой, через доски и в дверь, повыскакивали и собаки.

Тогда старик крикнул во весь голос: «Ату его, айда за псами, айда за псами, сегодня будет славная охота!» — и тоже выбежал из двери вон. Однако же, хоть все они и были заядлые охотники, никто за ним следом не поспешил, один только Ханрахан поднялся с места и сказал:

— Я пойду, я-то, пожалуй, пойду.

— Лучше бы тебе остаться с нами, Ханрахан, — сказал ему на это молодой парнишка, стоявший к нему ближе всех, — ох и крепко ты можешь влипнуть с этим стариком.

Но Ханрахан сказал:

— Пусть игра будет честной, пусть игра будет честной, — и, спотыкаясь, будто пьяный, вышел из амбара, и, как только он вышел, дверь за ним захлопнулась сама собой.

Сперва ему показалось, что старик стоит прямо перед ним, но то была всего лишь тень, которую полная луна отбрасывала перед ним на дорогу, и тут он услышал, как псы гонят зайца где-то впереди, по широким зеленым полям Гранаха, и он побежал вперед что было сил, ибо ничто не удерживало его на месте. Сколько-то времени спустя он добежал до места, где поля стали куда меньше и обнесены были по краю стенами из не скрепленных раствором камней; Ханрахан перепрыгивал через стены, и камни сыпались вниз, но он не возвращался, чтобы положить их на место; потом он прошел то место, где река уходит под землю, неподалеку от Баллили, и услышал, как борзые гонят зайца куда-то вверх по реке. Вскорости бежать ему стало тяжело, поскольку дорога шла теперь в гору и луна ушла за тучи, так что ему едва было видно, куда он бежит; один раз он попытался было сойти с тропы и срезать через луг, но тут же нога его провалилась в болотную вымоину, и пришлось ему вернуться на тропу назад. И сколько времени он так бежал и в какую сторону несли его ноги, он и понятия уже не имел, но в конце концов он очутился на голой горной вершине, сплошь поросшей вереском, и охоты не было слышно нигде, и вообще ничего ему не было слышно.

Но вот опять донесся до него собачий лай, сперва издалека, потом куда как ближе,