Тесные врата. Изабель. Пасторальная симфония - Андре Жид

– Вы, видимо… мадам Флош?

– Я просто мадемуазель Вердюр. Господин и госпожа Флош легли спать. Они просят извинить, что не встречают вас, ведь ужинают и ложатся спать у нас рано.

– А вам, мадемуазель, пришлось бодрствовать.

– Что ж, я привыкла, – ответила она, не оборачиваясь, и, проводив меня в прихожую, предложила: – Вы, должно быть, не прочь перекусить что-нибудь?

– Пожалуй, должен вам признаться: я сегодня не ужинал.

Она провела меня в просторную столовую, где была приготовлена вполне приличная ночная трапеза.

– Сейчас печь уже остыла; в деревне приходится довольствоваться тем, что найдется.

– Но мне это кажется превосходным, – произнес я, усаживаясь перед блюдом холодного мяса. Она бочком устроилась на стуле возле двери и все время, пока я ел, сидела, опустив глаза и сложив на коленях руки, с подчеркнутой покорностью. Беседа наша шла на убыль, и я несколько раз пытался извиниться, что задерживаю ее, но она дала понять, что дождется, пока я закончу, чтобы убрать со стола:

– А как вы один найдете свою спальню?..

Я заторопился и начал есть быстрее, когда дверь из прихожей отворилась: вошел седовласый священник с суровым, но приятным лицом.

Он подошел ко мне, протянул для пожатия руку:

– Не хотелось откладывать на завтра удовольствие поприветствовать нашего гостя. Я не спустился раньше потому, что знал, что вы беседуете с мадемуазель Олимпией Вердюр, – сказал он, обернувшись к ней с улыбкой, которая могла означать лукавство, но та, поджав губы, сидела с каменным лицом.

– Поскольку вы закончили ужинать, – продолжал он, пока я поднимался из-за стола, – мы оставим мадемуазель Олимпию, чтобы она могла навести здесь порядок; я полагаю, она сочтет более уместным, чтобы мужчина проводил господина Лаказа в его спальню, и уступит в этом свои обязанности мне.

Он церемонно поклонился мадемуазель Вердюр, которая ответила ему более коротким, чем следовало, реверансом.

– О! Я уступаю, уступаю… Господин аббат, вам, вы знаете, я всегда уступаю… – Потом вдруг добавила, обернувшись ко мне: – Из-за вас я чуть было не забыла спросить господина Лаказа, что ему приготовить на завтрак.

– Да что хотите, мадемуазель… А что здесь обычно подают?

– Все. Дамам подают чай, господину Флошу – кофе, господину аббату – суп-пюре, а господину Казимиру – ракау[8].

– А вам, мадемуазель, вам ничего?

– Я? Я пью просто кофе с молоком.

– Если позволите, я, как и вы, буду пить кофе с молоком.

– Так-так, мадемуазель Вердюр, – беря меня за руку, сказал священник, – сдается мне, что господин Лаказ за вами ухаживает!

Она пожала плечами, кивнула мне, и аббат увел меня.

Отведенная мне спальня находилась на втором этаже, почти в конце коридора.

– Это здесь, – сказал аббат, отворив дверь просторной комнаты, освещенной пламенем большого очага: – Боже правый! Для вас и огонь зажгли!.. Вы, может быть, и без него обошлись бы… Правда, здешние ночи очень сырые, а лето в этом году необычайно дождливое…

Он подошел к огню, протянул к нему широкие ладони и откинул голову назад, как благочестивый от искушения. Казалось, он был расположен скорее беседовать со мной, чем дать мне поспать.

– Да, – начал он, заметив мой сундук и саквояж, – Грасьен принес ваш багаж.

– Грасьен – это кучер, который меня привез? – поинтересовался я.

– Он же садовник, ибо обязанности кучера не отнимают у него много времени.

– И впрямь, он говорил мне, что коляску используют нечасто.

– Всякий раз, когда ею пользуются, – это историческое событие. Кстати, господин Сент-Ореоль уже давно не содержит конюшни, а в особых случаях, как сегодня, лошадь берут у фермера.

– Господин Сент-Ореоль? – с удивлением переспросил я.

– Да. Я знаю, что вы приехали к господину Флошу, но Картфурш принадлежит его шурину. Завтра вы будете иметь честь быть представленным господину и госпоже Сент-Ореоль.

– А кто такой господин Казимир, о котором я знаю только то, что на завтрак ему подают шоколадное желе?

– Их внук и мой ученик. Вот уже три года, как я, слава тебе, Господи, учу его, – он произнес эти слова, закрыв глаза и с таким смеренным видом, словно речь шла о принце крови.

– Его родители живут не здесь? – спросил я.

– В отъезде. – Он плотно сжал губы, но тут же заговорил снова: – Я знаю, господин Лаказ, какие благородные и святые цели привели вас сюда…

– Не преувеличивайте их святость, – смеясь, тотчас прервал я его, – мои исследования занимают меня только как историка.

– Тем не менее, – произнес он, как бы отстраняя жестом руки сколько-нибудь неподобающую мысль, – история имеет свои права. Вы найдете в лице господина Флоша самого любезного и надежного из наставников.

– То же самое утверждал и мой учитель, господин Деснос.

– Как! Вы ученик Альбера Десноса? – Он снова сжал губы.

Я имел неосторожность спросить:

– А что, вы слушали курс его лекций?

– Нет! – жестко ответил он. – То, что я о нем знал, меня от этого предостерегло… Это – авантюрист мысли. В вашем возрасте легко увлекаются тем, что выходит за рамки обыденного… – Я ничего не отвечал, и он продолжал: – Его теории сначала имели некоторое воздействие на молодежь, но сейчас, как мне говорили, это уже проходит.

Мне гораздо меньше хотелось дискутировать, чем спать.

– Господин Флош будет вам в этом более спокойным собеседником, – снова начал он, чувствуя, что не получит от меня ответа, и, увидев, как откровенно я зеваю, добавил:

– Уже поздно; завтра, если позволите, мы сможем продолжить беседу. После такого путешествия вы, должно быть, устали.

– Признаться, господин аббат, я просто изнемогаю от желания спать.

Как только он вышел, я помешал поленья в камине и настежь распахнул окно, отворив деревянные ставни. Промозглый поток воздуха поколебал пламя свечи; я загасил ее, чтобы полюбоваться ночью. Окно моей спальни выходило в парк, но не со стороны фасада дома, как комнаты длинного коридора, из которых, очевидно, открывался более обширный вид; мой взгляд сразу остановился на деревьях; над ними едва оставался кусочек чистого неба, где появившийся было лунный серп почти тотчас скрылся за облаками. Снова был дождь, ветви еще слезились его влагой…

«Да, не очень-то праздничный вид», – подумал я, закрывая окно и ставни. Эта минута созерцания привела в оцепенение мое тело и еще больше душу; поворошив поленья, я оживил огонь и был рад обнаружить в постели грелку, положенную туда, конечно же, предупредительной м-ль Вердюр.

Тут я вспомнил, что забыл выставить за дверь свои ботинки. Я встал и вышел на минуту в коридор, в другом его конце я заметил м-ь Вердюр. Ее комната была расположена над моей – я понял это по тяжелым шагам, которые некоторое время спустя стали сотрясать потолок в моей комнате.