Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

– Именно что. И на свадьбу нужны средства.

На стороне родителей, казалось, сидели две статуи. Кукушка от греха убралась в домик, дверца со скрежетом захлопнулась. Папаша побагровел.

– Наследство просить станешь? Так жив я. Не пришла ваша радость.

– Как же люди, испорченные собственными дурными мыслями, склонны тут же приписывать их другим.

Голос отца во второй раз звучал трагически непонятно. Корней Гаврилыч удивлял. Но какова причина смелости?

– «Враги человеку домашние его», так и есть. Не врет Библия. Вот враги мои сидят за столом моим. Кто из вас заработал? Кто к покойникам ходит в гости? У кого волосы в паху со страху встают? Кто с циркулем по черепам мертвецов лазит? Кто челюсти подвязывает? Кто в дом капитал несет? Ты? Ты? Или ты?

– Папаша, вы супруги моей собину спустили, что ейный отец ей выделил перед нашей свадьбой. Верните теперь Филиппу, коли тот женится.

– Да ты ополоумел, что ли, Корней? На тот надел, что ей выделили, мы землю под мастерскую купили, сарай, инструмент. А гипсу я сколько трачу? А формалин? А медь, а бронза для отливки? А проволока? А нитка?

– За все это вы получаете с покойников. И мое жалование…

– Ты денег моих считать? Денег моих?! Ты, служка-голодранец, почтмейстер зряшный. Жалованье твое не покрывает расходов в «галдарейке». Кормлю вас всех, дармоеды.

– Почта дело увлекательное. В ней много неизвестного накопилось. Есть тысячи писем, которые никуда не дошли и не нашли своего адресата после катастроф и катаклизмов. Надо с тем разбираться. Я чувствую своим долгом… миссией…

– Брось речи сумасшедшего. В «желтый дом» сдам.

– Папаша, – вкрадчиво вклинился Филипп. – Я ли не отдавал вам прежде, что умел заработать? Я ли не собирался и десятницкую получку в дом нести? Заберите слово дармоеды.

– Ну, ну, не гоношись… Погорячился, вылетело. Но ты же нынче собираешься отделяться, так ведь? Или сюда невесту приведешь? К нам некуда! А отделяться, так и кусок себе запросишь, и заработок твой на стороне оседать станет. Так, так, спрашиваю?

– Так. Да не так. Идея у меня. Невесте нужны доказательства.

– Что? Дурные вы какие-то. Доказательства чего? Не пойму.

– Состоятельности. Сюда ее приводить не стоит. Но вот счет в банке… Ведь у вас есть счет в банке… Ну, не под подушкой же вы капиталы храните?

– Ты под подушку ко мне залезь, Филипка! Тебе дай, так и Корней попросит, дайте сыну.

– Так вы и дайте сыну, отец. Прошу, Филиппу дайте, – взмолился Корней Гаврилыч.

– Вот, вот, видишь? Блудные сыны.

– Блудные, да не блудливые.

– Что не то съел нынче, Корней? Ах, разорение мое при жизни… Собирал рублик к рублику. И все раздать? И вы же меня тогда, голого, с «галдареек» взашей. Кому нужен буду без денег?! Мое слово – ничего не получите оба. Пойди-ка, потрудись десятником, заработай себе на свадьбу, тогда и женись.

– А невесту мою в Париж увезут, да? Пока я стану дожидаться смерти вашей, выдела капитала от покойников или пока буду свою получку собирать. Так прикажете?

– В Париж? Кто у тебя в невестах?

– Дочка управляющего моторным заводом «Гном-Рон».

– «Гном-Рон»? Наслышан. У них капитал серьезный. И что же, согласие от родителя есть?

– Нет, пока с невестой не уговорился. Доказательства, говорит, предоставь, тогда обручимся.

– Шельма ты, Филипка, шельма. Вона кого окрутил. Весь в бабку, ах, рано померла дура. Будут тебе доказательства. Будут! Выкладывай свою идею.

1905. Укладка

«Г.И.Х.С.Б.п.н.

И снова я в болезни, в горячке, чему обязан видениям. Иссушат они меня, право слово, иссушат. Наследников князя я полюбил более прежнего, помятуя о предстоящих им испытаниях. И вероятно, так жалостливо смотрю на них, что вызываю недоумение взамен издевки. Должно быть, они принимают меня за тронувшегося умом.

Спустя время князь в суете дел вспомнил о моих просьбах аудиенции, призвал, и я, хоть не так горячо, как прежде, но все-таки возжелал рассказать о видениях касательно его рода. И, собственно, даже начал. Но тут вторглась княгиня, и не одна, и мне велено было ретироваться. Я оставил кабинет князя, так и не договорив первой фразы.

Намедни монах Савва пришел за мной ночью. В руке его дрожала свеча, пламя, какое сильно сдувалось сквозняками, должно было потухнуть, но – представьте – не тухло! Он стоял в дверях, всем своим видом приглашая идти за ним. Был примерно четвертый час утра, довольно темно для зимней поры, рано для подъема дворцовых слуг и вполне себе обычное время отхода ко сну здешних домочадцев. Огни во дворце погашены, ну разве что кое-где на переходах, лестницах оставлены масляные лампы.

Савва вел уверенно, и вскоре мы подошли к узкому проходу на антресоли возле комнат наследников. Я ранее не имел представления о существовании этого хода и самих антресолей. Теперь же мы застали в узком лазе в два плеча двух копошащихся человек. Мы приостановились поблизости, буквально за две-три ступени от них. Савва даже посветил им нашей свечой, впрочем, более яркого света они не заметили, увлеченные тайным делом. Один из стоящих на лестнице держал в руках тяжелый ящик, скорее ларец, руки его были сильно напряжены. Второй поддевал ступень, используя короткий ломик вроде рычажного инструмента. Вскоре половица узкой лестнички затрещала и подалась. В открывшуюся полость вложили ящик, стали примеривать ступень обратно. Но холеные руки отодвинули того, что с ломиком, и снова отворили ларчик, ах, как блеснули камешки диадем и колье. Я не удержался, издал громкий возглас, спохватившись, прикрыл рот рукою. Савва оставался беспристрастным. Тот, что с ломиком, посветил другому, они стали жарко спорить. Я увидел рассерженное лицо младшего Ю. Князь настоял на своем, и сотоварищ, со спины мне показалось, его камердинер, накрыл ларчик тяжелой колодой ступени. Начали забивать двухдюймовыми гвоздями, но били редко, стукнув и остановясь, снова стукнув. Прислушивались, не желая привлечь внимания.

И вновь я оказался невольным соглядатаем. Красота клада меня поразила. Никогда в жизни не видел такого количества украшений. Абсолютно не понятен резон сложить женские украшения в столь странное место. От кого прячут – задавался я вопросом и поглядывал на Савву, так же уверенно идущего обратно залами дворца. Но Савва не собирался мне отвечать. Стало быть, не время.

За сим Р. Б. Дормидонт-Мистик.

P. S.: прошу вас, о кладе никому».

15. Жеребьевка

По традиции Школы десятников жеребьевка на итоговую практику проходила двумя потоками: московские стройки распределялись среди учеников, показавших высокие оценки на протяжении двух лет,