Восточный ветер – Западный ветер - Перл С. Бак

дверь его дома громко постучали. Он пошел открывать сам, поскольку в настоящее время они держат только одну служанку, и, к своему изумлению, увидел на пороге Ван Да Ма. Старуха прибыла на тележке вместе со всеми пожитками, уместившимися в большую плетеную корзину и узелок из синей ткани.

– Я приехала, чтобы поселиться с сыном моей госпожи и служить ее внуку, – с величайшим спокойствием и достоинством заявила она.

Тогда брат спросил:

– Разве ты не знаешь, что я больше не считаюсь сыном своей матери?

Твердо сжимая в одной руке узелок, а в другой – корзину, Ван Да Ма упрямо ответила:

– Вот еще! Что вы такое говорите? Не я ли приняла вас из рук матушки, когда вы были росточком не больше фута и голенький, точно рыба? Не я ли кормила вас грудью? Вы тот, кем являетесь с рождения, и ваш сын тоже. Я все сказала!

Брат не нашел, что ответить. Ван Да Ма действительно знала нас всю нашу жизнь и едва ли могла считаться простой служанкой. Пока он колебался, гостья втащила пожитки в маленький холл и с тяжелым пыхтением (все-таки она уже немолода и в последнее время располнела) принялась рыться за пазухой в поисках кошелька. Обнаружив его, Ван Да Ма вступила в ожесточенный спор с возчиком насчет платы за проезд и таким образом утвердилась в новом доме.

Все это она сделала в память о моей матери. Казалось бы, глупо уделять столько внимания служанке, и тем не менее, когда мой брат говорит о ней, в его смехе слышится нотка нежности. Он рад ее приезду и тому, что сын будет играть и спать на руках старой няни.

Сегодня утром Ван Да Ма пришла засвидетельствовать мне свое почтение, и я нашла ее такой же, как всегда. Можно подумать, она много лет провела в доме моего брата, хотя мне известно, что ее до глубины души удивляют некоторые вещи. По словам брата, она делает вид, что не замечает ничего странного, однако лестница вызывает у нее особое недоверие, и ему пока не удалось уговорить Ван Да Ма подняться по ступенькам в чьем-либо присутствии. Сегодня она призналась, что не вынесла перемен, произошедших в доме моей матери.

По словам Ван Да Ма, толстая наложница заняла место Первой жены, о чем было объявлено перед священными табличками в зале предков. Теперь она ходит с важным видом в красных и пурпурных одеждах, а руки ее унизаны кольцами. Более того, она переехала в матушкины покои! Узнав об этом, я поняла, что никогда туда не вернусь.

Ах, бедная мама!

* * *

Брат особенно нежен со своей женой с тех пор, как бросил все ради нее. Тот, кто всю жизнь провел в комфорте благодаря отцовскому богатству, теперь беден. Зато он знает, как сделать ее счастливой.

Вчера, когда я пришла к ним вместе с ребенком, иностранка подняла глаза от страницы, на которой выводила длинные извилистые строки, и улыбнулась при виде моего сына.

– Я пишу маме, – сообщила она, и глаза ее внезапно осветились улыбкой. – Наконец-то я могу рассказать ей обо всем. Я расскажу, что повесила на окна желтые занавески и что на столе стоит ваза с золотистыми нарциссами. Расскажу, что сегодня выстелила маленькую корзинку, в которой он будет спать, розовым шелком – под цвет яблоневых лепестков на моей родине. В каждом слове она прочтет, как я счастлива – наконец-то счастлива!

Ты когда-нибудь видела, сестра, прекрасную долину под набрякшими серыми тучами? Представь: вот тучи расходятся, и всюду разливается солнечный свет, наполняя каждый уголок жизнью и яркими красками. Так и с ней сейчас. Ее глаза сияют от радости, а голос льется, словно песня. Губы иностранки то и дело приходят в движение от улыбок и неожиданных взрывов смеха. Она действительно очень красива. Раньше я сомневалась в ее красоте, потому что она ни на что не похожа. Теперь я все вижу отчетливо. Грозовые тучи больше не застилают ее глаза, они синие, как море под безоблачным небом.

Мой брат, с тех пор как принял решение, тоже доволен жизнью. Теперь он серьезен и спокоен. Он стал мужчиной.

Размышляя о том, сколько жертв каждый из них принес ради другого, я чувствую себя ничтожной перед лицом такой любви. Ее плод будет драгоценным – и таким же прекрасным, как нефрит.

Что касается ребенка, я нахожусь на распутье. Ему придется построить свой собственный мир. Он не будет всецело принадлежать ни к Западу, ни к Востоку, оставаясь чужаком всюду, нигде не встречая понимания. Однако я верю: если он унаследует решимость своих родителей, то поймет оба мира и сможет преодолеть все невзгоды.

Впрочем, это лишь догадки, выстроенные из моих наблюдений за братом и его женой. Я всего-навсего женщина. Мне следует поговорить с мужем, ибо он мудр и без подсказок отличит истину от лжи.

В одном я уверена: мне не терпится увидеть их ребенка! Надеюсь, он станет добрым братом моему сыну.

21

Иностранка поет: из ее сердца к устам нескончаемым потоком льются песни. Она ликует, преисполненная удивительной радости. И я радуюсь вместе с ней, потому что знаю, каково это – родить сына. Нас связывает общий опыт. Мы шьем маленькие детские одежки в китайском стиле. Размышляя над тем, какие цвета выбрать, чужестранка хмурит брови.

– Если у него черные глаза, нужен алый, а если серые, больше подойдет розовый. Как по-твоему, сестренка, у него будут черные или серые глаза? – Она обращает ко мне смеющийся взгляд.

Тогда я с улыбкой спрашиваю:

– Что подсказывает твое сердце?

И она, покраснев, с неожиданной робостью отвечает:

– Что они черные. Давай выберем алый.

– Алый – цвет радости, – говорю я, – и в любом случае подойдет для сына.

Мы уверены, что сделали мудрый выбор.

Затем я показала ей первые крошечные наряды моего сына, и мы вместе расположили выкройки на красном узорчатом атласе и мягком алом шелке. Я лично вышила тигриные мордочки на туфельках. Благодаря этой работе мы сблизились. Я забыла, что когда-то считала ее странной. Теперь она мне как сестра, и я научилась называть ее по имени – Мэри.

Когда все было готово, она сшила небольшой комплект иностранной одежды. Мне еще не доводилось видеть ничего подобного по изяществу и простоте. Крошечные рукава крепились к длинному, похожему на платье, одеянию с кружевами, более тонкими, чем вышивка. Сама ткань, хотя и не шелковая, была мягкой