Сочинские рассказы - Юлия Александровна Волкодав

Корчагин на лавочке возле моря сидит, под пальмой. Это Сочи! То есть в книге не Сочи, но писал Островский в Сочи, я в Интернете читала. Он здесь лечился на Мацесте. А потом жил последние годы. И здесь писал «Как закалялась сталь».

Пассажиры маршрутки странно на меня поглядывали, но я уже привыкла. Утром на общей кухне, когда я готовила плов, так же странно на меня посмотрела Анечка, дочка нашей соседки Ольги, пришедшая помыть посуду. Обычно мы здоровались, но на сей раз Анечка только покосилась на меня и молча встала к раковине. Как выяснилось, Анечке на лето задали «Как закалялась сталь», но она и не думала к ней притрагиваться. А Ольга, узнав, что мы собираемся в музей Островского, прочитала Ане лекцию на тему любви к литературе. И теперь Аня подозревала, что с таким сумасшедшим человеком, как я, лучше не здороваться. Вдруг это заразно?

– Я не знал, что ты за коммунистов, – осторожно заметил Алекс. – Ты не говорила.

– Почему за коммунистов? – оторопела я. – Я вообще ни за кого. Мне просто герой нравился! Он такой смелый, такой правильный, такой…

Хотела добавить, что несчастный – на той приснопамятной иллюстрации он ещё и с палочкой был, – но догадалась заткнуться. Уж больно странное было выражение лица у Алекса.

Помимо музея, в Сочи есть ещё и памятник Островскому. С него-то мы и начали. Островский на постаменте стремился в светлое будущее: волосы назад, нога занесена в то самое будущее, которое так и не наступит, полы плаща развеваются. Очень красивым был Островский в виде памятника, чем-то на Суворова похож, на ещё одного героя моего странного детства.

Рядом с памятником на скейтах летали местные неформалы. Строители светлого будущего, идейные наследники Павки Корчагина. Плитку украшали непонятные граффити, валялись стаканчики из-под кофе с символикой американской бургерной, оплотом загнивающего капитализма.

Но я упорно не замечала удручающего фона. Мы бодро зашагали по направлению к музею.

– Вот в этом домике он жил и писал «Как закалялась сталь», – голосом профессионального экскурсовода излагала я почерпнутые из какого-то «послесловия» знания.

– Не жил, а доживал. И не писал, а дописывал, – флегматично поправлял меня Алекс, утирая пот – дорога шла круто в гору. – Всего несколько месяцев. Его товарищи по партии сюда на лечение отправили. Очень логично – от болезни суставов лечиться практически на болотах.

– Ты откуда знаешь? – оторопела я.

Алекс при мне читал только Стивена Кинга, и до сего момента мне казалось, что творчество Островского находится далеко за гранью его интересов.

– Я тут уже был, – вздохнул мой несчастный спутник. – И не один раз. Нас со школой каждый год водили на экскурсии.

– И как тебе?!

– Очень нравилось! Особенно…

Но Алекс не успел поделиться воспоминаниями детства, потому что мы пришли к кассам. А тётенька в будке как раз собралась куда-то уходить. Я рванула к ней.

На лице тётеньки отчётливо читалась тоска по холодному квасу, которым торговали через дорогу. К тому же выяснилось, что билеты в домик Островского отдельно купить нельзя – только в комплексе с билетом в Литературный музей.

– А там ещё выставка кукол и деревянной миниатюры, – сообщила кассирша. – Очень интересно, привезли Барби со всего мира.

Вот зачем мне Барби со всего мира, если я хочу в домик Островского? А Алекс говорил не надевать жёлтую маечку с зелёной бабочкой. Тётка подумала, что мне лет пятнадцать, наверное. Сейчас сделает скидку как школьнице.

По комплексному билету мы потопали в Литературный музей. Алекс убедил меня посмотреть всё, за что заплатили. Я так и не поняла, его интересовали Барби или деревянная миниатюра? Мы слонялись по гулким залам, ощутимо пахло нафталином. Скажите, вас тоже пугают чинно сидящие у входа бабушки-смотрительницы? Так вот, если в зале вы одни, бабушки пугают в десять раз сильнее! От одного их взгляда начинаешь подозревать себя в намерении спереть вон ту чернильницу писателя Ивана Иванова, жившего и писавшего в Сочи семьдесят лет назад.

В зале с Барби было повеселее – там верещала девочка лет пяти, которая хотела поиграть с куколками под стеклом «вот прям щас»! На девочку и скачущую вокруг неё маму с сомнением поглядывали другие дети: прокатит истерика или нет? Если прокатит, надо срочно валиться на пол и топать ногами, Барби-то хотелось всем.

Деревянная миниатюра нас вообще не впечатлила, Алекс сам из спичек не хуже клеит. Так что мы пошли в домик Островского, тем более что терпение Алекса уже подходило к концу.

Домик оказался маленьким, друзья по партии не особо расщедрились. Но уютный: с холлом, верандой, садиком. На входе нас встретила бабушка божий одуванчик, предложившая надеть огромные войлочные тапки прямо поверх нашей обуви. Бахилы времён Николая Островского, надо полагать, призванные сохранить паркетный пол. Алекс как-то странно хихикнул и первым ринулся надевать тапки. Я же растерянно поглядывала на бабушку, ожидая экскурсии. Но бабушка невозмутимо прошествовала к своему стульчику и сообщила:

– Тут везде таблички, читайте.

Действительно, по всем стенам висели таблички, сообщавшие, что вот в этой комнатке семья Островского обедала (тут и бублики под стеклом хранились, и чашки на столе стояли), вон в той каморке его секретарь набирал на машинке бессмертный текст, а вот там была спальня парализованного писателя. На кровати лежали две палки, назначение которых я так и не смогла выяснить – таблички на сей счёт молчали. Я точно знала, что в Сочи Островского привезли уже не ходячим, так что палки предназначались точно не для ходьбы. Высокие подушки, кровать с пружинами, в шкафу за стеклом издания романа «Как закалялась сталь» на всех языках мира. Все декорации словно с известной фотографии «Островский в кругу комсомольцев». Собственно, это и были декорации того снимка.

Я рассматривала листочки рукописей под стеклом и размышляла о подвиге писателя, о невероятной тяге к творчеству, о том, каково писать роман, будучи парализованным, незрячим. Словом, мои мысли были исключительно возвышенными. Алекс задумчиво толпился рядом.

Наконец мы вышли на улицу. Здесь, освободившись от пристального взгляда бабушки-смотрительницы, я продолжила свой внутренний монолог уже вслух:

– Нет, я признаю, что в плане писательской техники «Как закалялась сталь» несовершенен. Слог неровный, например, но это объяснимо, ведь Островский воспринимал собственный текст на слух. И сегодня многие темы романа потеряли актуальность, но…

– Солнышко, не старайся. – Алекс щёлкнул зажигалкой, приваливаясь к бетонной стене забора. – Я не поддержу дискуссию. Я не читал.

– Как?! – Я аж подпрыгнула. – И фильм не смотрел?!

– Какой? С Конкиным? Я этого актёра не перевариваю, уж прости!

– С Лановым хотя бы!