Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

— Во заливается! Птица-человек, — прислушиваясь, заметил Африкан и постоял около избы. — До утра петь будет… Да подойдет еще кто-нибудь… В этой избе не унывают.

— Песнями не проживешь, — вставил Никифор. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит.

— А ты поменьше думай о хлебе… Хлеб не любит этого.

— Мудрено что-то, — пробормотал Никифор. — Как это так?..

Но Африкан не ответил. Они вышли на дорогу.

IV

— Можно?! — весело крикнул Африкан, распахивая двери своей избы.

Белые клубы пара, подхваченные морозным воздухом, взвились кверху, опустились, понеслись по полу от двери в избу.

— Можно, — ответил детский тонкий голосок из-за переборки.

Старая отцовская изба-пятистенок была разделена на две половины — жилую и чистую. В жилой досчатая переборка отделяла кухню.

Африкан прошел маленькую кухню, остановился в дверях переборки.

Лампа горела над столом, слабо освещая избу. Худенькая девочка со строгим лицом, повязанная большим теплым платком, покрывавшим плечи, в ситцевом платьице, валенках, но с голыми коленками качала люльку, висевшую на конце длинного сухого очепа.

Она с неудовольствием взглянула на вошедшего и продолжала свое дело. Ребенок Возился в люльке, слышался его писк. Приоткрыв полог, девочка насупила брови, наклонила голову, погрозила пальцем.

— Ух, ты! Наелся, спи… Надеру уши — будешь знать…

Закрыла полог и, качая люльку, запела сердитым голосом:

Ходит дрема

Возле дома,

Ходит сон

Близ окон.

И глядят —

Все ли спят?..

О-о-о-о-о…

Потом она начала качать все медленнее и медленнее. Убедившись, что ребенок заснул, она осторожно вынула ногу из петли люльки, устремила вопросительные глаза на пришедшего.

Африкан все время тихо наблюдал за девочкой.

— Вы к нам на постой, дяденька? — спросила она.

— На постой, доченька, — ответил Африкан.

Осторожно ступая, он прошел в избу, снял вещевой мешок из-за спины, положил в угол.

— Ровно бы не наша очередь? — с сомнением сказала девочка. — Вот придет Люба, она скажет, можно ли к нам. Без нее, дяденька, я боюсь вас оставлять.

— Не бойся, не бойся, — успокоил ее Африкан.

— Вас-то я не боюсь… А Люба заругает, она у нас строгая.

— Не заругает.

— Подруги приходили играть, я и забыла запереть дом, — сокрушенно объяснила она. — То бы я вас не пустила.

Она вздохнула, покачала головой, видимо, боясь объяснений с Любой.

— Неужели это Валька?.. Чей же ребенок? — думал Африкан. — Любки, что ли?..

Он повесил на вешалку у дверей шинель, шапку — на катушку, прибитую под самым потолком. Взял косарь с шестка печи, отскреб над лоханью лед с каблуков. Сунул руку на полати, где обычно лежала щетка, достал ее, почистил сапоги. Налил в рукомойник воды из ушата, стал мыться. Умывшись, снял полотенце, висевшее перед печкой, прошел к старому с зеленоватыми пятнами зеркалу, висевшему в простенке между окнами, начал вытираться, всматриваясь в свое встревоженное лицо.

— Гм… обстановочка… — бормотал он.

Девочка с недовольным видом следила за ним. По ее мнению, он слишком свободно расхаживал по избе, брал, не спрашивая, вещи — прежние постояльцы не делали этого.

Она выбежала из избы, слышно было, как звякнул крюк в сенях. Затем возвратилась, села к люльке, наблюдая за высоким солдатом, сидевшим на лавке у стола.

Африкан молча курил папиросу, не докурив, ткнул ее в порожек оконной рамы. Потом повернулся к девочке, блеснув орденами и медалями, покрывавшими всю грудь.

— Чей это в люльке ребенок, доченька? — стараясь говорить ласково, спросил он, но слова прозвучали глухо и хрипло.

— Наш, — ответила девочка и взглянула на него настороженно, испугавшись его неприятного голоса.

— Чей это — наш? — переспросил он.

— Жихарев.

Но это его не удовлетворило. Он стал спрашивать настойчивее и узнал, что перед ним его дочь Валя, которую он оставил четырехлетним загорелым крепким ребенком, никак не похожим на эту худенькую, с узкими плечиками девочку. В люльке Ванюшка, ему второй год, его родила мама. Еще есть у них Люба и Панко. Девочка отвечала сдержанно, ей не нравились расспросы, прежние постояльцы не были так любопытны. На крыльце постучали. Она оживилась, вихрем бросилась из избы.

Африкан услышал ее встревоженный, взволнованный голос.

— Люба, пришел солдат, умылся, утерся нашим полотенцем, все расспрашивает.

Сердитым голосом Люба ответила:

— Сидишь одна, не запертая… Сколько раз говорить?..

«Так каково будет твое решение, товарищ гвардии старший сержант? — мысленно задал себе вопрос Африкан. — Девчонками вопрос уже разрешен…»

Ему хотелось заглянуть в люльку, посмотреть на этого Ванюшку, явившегося на свет без всякого желания с его стороны. Но он не успел, дверь в избу распахнулась. Клубы пара наполнили кухню. (Он услышал решительное бренчание ведрами, стук дров под полатями, еще раз сердитый окрик:

— Чего стоишь у дверей?.. Простудиться охота?..

Валька юркнула на свое место за люлькой.

V

Отгремев посудой в кухне, девушка показалась в дверях переборки.

На мгновение Африкан опешил: перед ним стояла его жена Надежда, какою запомнил, когда гулял с нею еще парнем, среднего роста, плотная, румяная от мороза, с широким лицом. Такой же, как у Надежды, маленький рот с сочными губами, выпуклый и высокий лоб, большие темные глаза. На ней светлая кофточка, короткая юбка, сапоги.

Девушка пристально взглянула на него, чуть откинувшись назад.

— Папка, это ты! — крикнула она густым грудным голосом.

Африкан сорвался в места, схватив ее сильную горячую маленькую руку.

— Я, Любашка, я, — проговорил он, задыхаясь от волнения.

Даже когда она шагнула к нему, чуть подавшись вперед, и в этом движении она так была схожа с его женой.

Люба прижалась к нему, и он чувствовал теплоту ее тела.

— Дай, я тебя поцелую, — воскликнула она, схватив отца за шею.

— Дрянная моя девчонка… Почему ты мне не писала?.. — шопотом говорил он ей в кухне, чтобы не услышала младшая дочь.

— Боялась, зачем тревожить, — также шопотом ответила она.

— Как же получилось?.. — спросил он. С досадой остановил себя. — Эх, ведь ты еще ничего не понимаешь…

— Не спрашивай! Потом скажу… Я все знаю… Не хочу говорить.

— Ладно… все понятно…

— Бабы и то говорили, выкупайте его в холодной воде, он и умрет…

— А!.. — с отвращением сказал он. — Убить проще всего… Все понятно, все… Ты умница, молодец… Больше ничего не спрошу… Ставь самовар! — он отнял руки от ее плеч, почувствовав, что еще мгновение — и Люба расплачется.

Африкан вернулся в избу. Протягивая руки к младшей дочери, ласково сказал:

— Иди ко мне, доченька!

Валька подошла к нему смущенно и робко. Он посадил ее к себе на колени.

— Ты не узнала меня?

— Нет, — сказала, она,