Финские рассказы - Кауппис-Хейкки

Царственно-прекрасное и грозное, пылало северное сияние, разбрасывая свои зелено-голубые лучи по небу, из края в край, от северного края горизонта до середины небесного свода, так что среди безмолвия горной вершины чуткое ухо ловило его потрескивание и шипение.

Весь заиндевелый и промерзший, сидит кузнец на заднем сиденье саней, недвижный, как ледяной столб, и мчится с своей ношей под буйный свист ветра вниз, по северному склону горы, у подошвы которой расстилается по ту сторону безлесное пустынное болото.

В зимнюю ночь и при пламенеющем свете северного сияния олень чувствует себя в родной и любимой стихии; в необычайно расширенных зрачках его отражаются все цвета царственного северного сияния, — и, возбужденно пофыркивая и громко дыша, он без устали мчится и мчится вперед.

Кузнец сидит на своей ноше и правит сильной и твердой рукой, а из-под побелевших заиндевелых бровей пылают, как горячие угли, его глаза, пробегая по темной дали болота, высматривая, не видно-ли где волков, не почуяли-ли они... его ношу...

Очутившись на открытом, широком просторе тундры, кузнец туго натягивает возжи, останавливает оленя и выходит из саней. Привязав возжи сзади саней, он с силой ударяет оленя по спине. Олень вздымает голову, вытягивая стройную шею, так что его могучие ветвистые рога прижимаются к спине, красные ноздри его раздуваются, и, вдыхая всею грудью воздух Лапландии, он продолжает стремительно мчаться на север, к родным местам.

Кузнец недвижно стоит на том же месте и смотрит вслед удаляющемуся в буйном беге оленю. Пламя северного сияния разметалось теперь на меньшем пространстве, но тем ярче пламенеет в нем северный край неба. Кузнецу чудится, что Лапландия разверзла свою огромную, извергающую пламя пасть, чтобы с всесокрушающей силой втянуть в нее все попадающее в ее пределы.

Олень, бегущий вскачь и уносящий в санях своего хозяина с раздробленным черепом и обрубленными ногами, должен ринуться в эту разверзтую пасть. Вон там он еще виднеется черным пятном на фоне этого зловещего пылающего света... И кузнецу кажется, что в это мгновение какой-то таинственной силой и его начинает тянуть, как магнит-великан, эта пасть, и властно, неумолимо будет тянуть, пока не проглотит.

Охваченный беспредельным ужасом, он быстро поворачивается и торопливыми, испуганными шагами направляется назад. Но перед глазами его все так же зияет та дышащая пламенем пасть севера, на фоне которой темным пятном вырисовывается бешено скачущий олень...

Скоро-скоро примчится олень в родные места и своей страшной ношей откроет его преступление. И тогда все ужасы Лапландии грозной, мстительной толпой устремятся за ним...

Начинает бушевать предвещанный северным сиянием грозный буран: с разных концов необъятного простора тундры вдруг разносится вокруг вой и рев снежного вихря... Кузнецу чудится, что разъяренные духи мщения ринулись за ним по пятам. С смертельной тоскою в груди, он бежит и бежит от преследующих его духов суровой Лапландии, устремив полный отчаяния взгляд на темнеющую вдали, полную величавой серьезности вершину горы Ритоваары...

Юхо Рейонен

Объяснение в любви

«...И ослепленный неизъяснимой прелестью прекрасной Каллисты, граф в блаженном упоении страсти опустился на колени перед юной девой и, замирая, прошептал: О божественная Каллиста! На всем Олимпе...»

Вдруг грубый скрип двери... Кого это еще нелегкая несет?! На самом интересном месте!.. Завтра воскресенье, единственный день в неделе, когда я могу поспать попозже, — и я собирался всю ночь на пролет читать. Какой захватывающий роман! Эта поэтичная обстановка, эти возвышенные чувства, эта страсть, не знающая преград, — как все это поднимает душу над пошлыми буднями! Неужели мне помешают дочитать?!

— Добрый вечер! — нерешительно проговорил с порога Каапери, переминаясь и терзая фуражку.

— Здравствуй! Что это ты так поздно, Каапери?

— Да так просто... Вижу, у молодого барина еще светится огонь, — дай, думаю, зайду...

— Огонь? Да кто же станет жечь огонь белой ночью? — спросил я, удивленный явной ложью Каапери и представляя себе, что бедному малому, должно быть, неудержимо покурить захотелось, если он решился пойти на такую хитрость.

Раздосадованный на то, что он помешал мне читать, я решил сразу же предложить ему сигару, не вступая в обычную беседу, чтобы не дать ему затянуть свой визит. Предложив ему сесть, я вынул ящик, протянул ему сигару, подождал, пока он отгрыз кончик и помусолил его, и передал ему коробку спичек. Потом я встал, пошел к кровати и смахнул с одеяла на пол откушенный им кончик сигары, который туда выплюнул Каапери, и остановился, нетерпеливо ожидая, что гость догадается уйти. Но Каапери машинально следил за каждым моим движением, выпуская густые клубы дыма и о чем-то тяжело задумавшись.

— О чем это ты задумался, Каапери? — рассеянно спросил я, скосив глаза на развернутую книжку романа: «... Ни гибкие члены Юноны, ни плавные движения Терпсихоры»... успел я только уловить глазами, когда голос Каапери снова оторвал меня:

— Да вот, думаю: сигары-то какие чудесные у молодого барина!... Дорогие, верно?

— Да, если целым ящиком покупать, и то восемь марок.

— Хо-ро-шие деньги! — протянул Каапери, видимо, думая о чем-то другом и опять умолк.

Ну, как ему будет угодно! Я решительно нерасположен еще сам изыскивать темы для разговора! Это из рук вон! Оторвал меня от книги, рассеял, пыхтит сигарой и молчит!

Я снова сел и, чтобы чем-нибудь заняться, тоже закурил сигару и начал смотреть в окно. Должно быть, Каапери почувствовал, наконец, что попал не во-время. Он поднялся, потоптался на месте с минуту и подошел ко мне.

— Ну, прощайте! — пробормотал он, протягивая мне руку и тяжело сопя носом.

— Спокойной ночи! — поспешно откликнулся я.

Но Каапери остановился на пороге, почесывая затылок и неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

— Да ты что-то сказать хотел, Каапери? — не удержался я все-таки, чувствуя, что его что-то гнетет.

— Нет, ничего... Вот только: может, завтра раненько рыбу поудить отправимся?

— Нет, я завтра попозже поспать хочу. Но у тебя дело какое-то, я ведь вижу. Говори!..

— Есть действительно, — маленькое дельце... Да уж не знаю... Хотел спросить: вашего Юнну завтра в Кайяну посылать хотели... так вот...

— Да говори, — что мнешься? Купить тебе что надо?

— Н...нет... Мне бы... письмо, чтобы отослать...

— Можно, — отчего же! Давай, я передам Юнну.

— Оно, видите ли, дело в чем...