Ты любишь летние мандарины? - Ли Хиён

– Деньги, что ли, деть некуда?

– Fishing Land? В NAN и такое есть?

Стоит появиться на карте, и начнется подобная суета. Я дважды ткнул в воздух, вызывая меню. Из озера выпрыгнула рыба. Система спросила, хочу ли я выйти из Fishing Land. Я нажал «Да». В ту же секунду озеро и деревья исчезли – точнее просто выключились. Я снял шлем и встал со смарт-коврика.

«У тех, кто рос один, есть мечта о брате или сестре. У тебя не так, что ли?»

Почему я не смог ответить Доуну – нормальному парню со спокойным характером, который ладил со всеми? Я не собирался ничего скрывать или утаивать. Просто… упустил момент. А потом повисло молчание.

В день, когда Доун впервые пришел ко мне в гости, он увидел рамку с фотографией на кофейном столике и воскликнул:

– Эй, а тебе тут сколько лет? Так олдскульно получилось, очень атмосферно.

Мы много времени провели вместе, но я до сих пор не рассказал ему. Не смог признаться, что не единственный ребенок в семье. И что малыш на фото – не я. И что снимок не специально сделан под старину, а действительно старый. Тот, кто показывает V пальцами в камеру, – мой старший брат. Он умер много лет назад. Но когда-то у меня правда был брат.

Я вышел в коридор и остановился перед закрытой дверью. Комната, потерявшая хозяина двенадцать лет назад, с тех пор так и оставалась закрытой. Брату было семнадцать, когда его не стало. Мама с папой так и не смогли залечить эту рану. Мои воспоминания о брате взяты с фотографий и видео. Он исчез, словно вышел из метавселенной – мгновенно, по щелчку – и не смог зайти обратно в этот мир. Пятилетний я просто не смог понять, что это и есть смерть.

Дверь открылась с громким скрипом. У окна стоял письменный стол, рядом – большая книжная полка, кровать, шкаф для одежды. Размер, расстановка мебели и слегка неуютная атмосфера – все почти как в моей комнате. Даже интерактивный коврик лежал на том же месте у кровати. На столе стоял LUX-S, шлем начального поколения, который сейчас почти невозможно было достать. С моим LUX–L его даже сравнивать нельзя: громоздкий, некрасивый и, что важнее, тяжелый.

На крючке на стене висела школьная форма, как у меня. Точнее, почти как у меня. Словно в игре «найди десять отличий», мой костюм и костюм брата едва заметно отличались. Во-первых, галстук: у него был темно-синий, а у меня – голубой. Потом пиджак: эмблему школы на груди брата вышили золотой нитью, а у меня – серебряной. Я не интересовался тем, как менялась форма, но все равно узнал об этом, потому что двенадцать лет спустя пошел в ту самую школу, которую брат так и не окончил.

Он не получил выпускной альбом. Все, что осталось, – фотокнига, которую его друзья сделали на память. Единственный экземпляр лежал где-то в этой комнате.

Образ брата в школьной форме был хорошо мне знаком. Он, еще живой, и я, совсем ребенок, сохранились благодаря маминым бесконечным жестким дискам. На фото и видео брат в школьной форме обнимал меня или играл со мной. Даже по утрам, когда спешил, он выносил меня на руках до самого двора, потому что мне не хотелось расставаться. Я знал, каким он был, по маминым архивам, но он обо мне не знал ничего – ни о том, что я стал старшеклассником, ни о том, что я пошел в ту же школу, что и он.

Мама называла нас близнецами с разницей в тринадцать лет. Когда я вышел из комнаты брата, папа от удивления выронил из рук полотенце. Доун, глядя на фотографию, спросил: «Это ты в детстве?» и даже не засомневался. Но я никогда не придавал этому значения – в том, что братья похожи, нет ничего особенного. Однако в день, когда я впервые надел эту школьную форму, все изменилось. В зеркале я увидел не себя, а его – юношу, на которого столько раз смотрел на видео, – словно встретился с его аватаром в виртуальной реальности. И вдруг понял, почему мама плакала в день поступления, а папа так натянуто улыбнулся.

С каждым днем я все сильнее походил на умершего брата.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Когда дети уходят из школы, она меняется до неузнаваемости. В опустевших коридорах даже летом тянет прохладой, стадион кажется вдвое шире, а потолок в актовом зале – вдвое выше. Школа без детей – пейзаж печальнее пустого зрительного зала. Кольцо на баскетбольной площадке в сумерках напоминает великана, уставшего от игр и присевшего отдохнуть. В этом году у центрального входа посадили трехцветные анютины глазки, алые канны и желтые бархатцы, а между ними примостились одуванчики. Каждый раз что-то новое. Единственное, что не менялось больше десяти лет, – полевые цветы, прилетающие издалека. Одуванчики, клевер и неизвестные мне зеленые листья тоже выросли без опозданий. В последнее время взгляд все чаще за них цепляется. Они растут тут всегда, даже без помощи. Школа вроде бы одна и та же, но атмосфера кажется разной в зависимости от того, где стоишь, когда смотришь и с каким настроением.

Гинкго на школьном дворе понемногу начинают просыпаться. Сюда снова пришла знакомая и в то же время новая весна. Помнишь, я говорила, что терпеть не могу холод? Ненавижу короткие дни, ненавижу пронизывающий до костей ветер. В это время еще больше не хочется ходить в школу. А если идет снег, то на дороге появляется слякоть или мерзкая ледяная корка. Нужно одеваться как капуста, шарф напяливать и перчатки. И все равно же будет холодно! Я говорила, что не хочу идти на экзамены с замерзшим телом и душой, словно неопознанные продукты, залежавшиеся в морозилке на несколько лет. Что даже мысль об этом меня пугает. И белый пушистый снег, и Новый год, и Рождество – все мне было безразлично. Но я сказала, что несмотря ни на что, зима – мое любимое время года. Ты тогда спросил, почему. А потом тихо засмеялся, когда я замешкалась, но ответила. «Вот оно что» – так ты сказал. Не «всего-то?» или «и все?» – и это было по-настоящему приятно. Когда ты смеялся, твои глаза совсем исчезали с лица. И от этого я смеялась тоже. Ничего не поделаешь – смотреть на твою улыбку и не улыбаться в ответ всегда было для меня непосильной задачей.