Ведьма Запада мертва - Кахо Насики

— Дом через дорогу — это там, где лаяли собаки, да? Когда я приезжала в прошлый раз, собак там, кажется, не было…

— Гэндзи-сан все это время жил в городе, а некоторое время назад вернулся. У него умер отец.

Мама повернулась к бабушке и тихо спросила:

— Значит, он все-таки развелся?

Бабушка потянулась за сэндвичем.

— Точно не знаю. Но сейчас он, похоже, живет один.

Я тоже взяла сэндвич и сразу вынула из него листья настурции. Мне не нравился их привкус — что-то среднее между васаби и горчицей: острый, немного едкий. Мама заметила, что я их вытащила, но ничего не сказала.

— И часто он приходит? — спросила я уже почти спокойным голосом, откусывая сэндвич.

— Не так уж часто. Лучше скажи, какую комнату ты хочешь. Одну из двух наверху.

Разговор так резко свернул в другую сторону, что я растерялась. К тому же я по глупости до сих пор совсем не думала о том, в какой комнате хочу жить. На первом этаже дома, со стороны палисадника, были гостиная и кладовка. Посередине — бабушкина комната. А со стороны заднего двора — кухня.

Второй этаж, который мы называли «под крышей», состоял из двух комнат. Одна, с окнами на палисадник, раньше служила дедушкиной кладовой. Дедушка любил минералы, и там до сих пор все было завалено самыми разными камнями. Другая, с окнами на задний двор, когда-то была маминой.

И тут мне вдруг пришло в голову, что из окна дедушкиной комнаты я могу снова увидеть того странного мужчину. Поэтому от греха подальше я решила выбрать мамину.

— Я буду жить в маминой комнате.

Мама сразу улыбнулась:

— Я ведь уже сто лет туда не заходила. Там все по-прежнему?

— По-прежнему, — ответила бабушка.

— Тогда я поднимусь посмотрю. Наверное, там еще и прибраться надо.

С этими словами мама поспешно удалилась. Бабушка усмехнулась и лукаво покосилась на меня.

— Мама пошла прятать вещи, которые не хочет тебе показывать.

— Что? — удивилась я. — Интересно, что там такое. Я бы посмотрела.

Бабушка снова чуть усмехнулась и покачала головой:

— У тебя ведь тоже, наверное, есть то, что ты не хочешь никому показывать?

— Может быть… — пробормотала я, сделав вид, что не очень понимаю, о чем она.

— Когда человек взрослеет, таких вещей у него становится все больше. Твоя мама…

С этими словами бабушка достала сигареты, коробок спичек и пепельницу, закурила и продолжила:

— Она ведь взрослела в той комнате. Так что, думаю, там у нее накопилось немало такого, чего она не хотела бы никому показывать.

Меня совсем не смущало, что бабушка курит. И бабушка это знала. Но мама всегда прикрывалась моей астмой, чтобы заставить папу бросить курить, да и бабушкины сигареты ей тоже с давних пор не нравились. Поэтому при маме бабушка старалась курить поменьше.

Кухонный стол был прямоугольный, не слишком большой, но и не маленький. В небольшой керамической вазочке высотой сантиметров пять-шесть стояли милые садовые цветы. На подоконнике у окна, выходившего на задний двор, была фотография дедушки. Его вытянутое лицо с седоватой щетиной затеняла соломенная шляпа. Наверняка снимок был сделан здесь, в саду, летом. Дедушка улыбался, щуря узкие глаза. Рядом с ним сидел черный пес по имени Блэки и смотрел прямо в камеру умным, внимательным взглядом.

И дедушки, и Блэки уже не было в живых.

Мне очень нравилась эта фотография.

Когда-то дедушка преподавал естествознание в частной школе при христианской миссии. Там он и познакомился с бабушкой, которая приехала туда, чтобы обучать английскому. Потом они поженились. Дедушка умер, когда я была совсем маленькой, так что я его почти не помню. Если бы дедушка не встретил бабушку, мама бы не родилась, а если бы не родилась мама, то и меня бы сейчас здесь не было. Нет, даже раньше: если бы бабушка вообще не решила приехать в Японию… От этой мысли мне почему-то стало не по себе.

— Бабушка, а почему ты приехала в Японию?

Бабушка медленно выпустила струйку табачного дыма.

— В самом начале эпохи Мэйдзи мой дедушка — для тебя это будет прапрадедушка — путешествовал по Японии. Вернувшись в Англию, он много рассказывал о японцах: об их вежливости, о доброте, внутреннем достоинстве, честности. Все это глубоко его поразило. Я с детства только и слышала от него истории о Японии и постепенно стала думать о ней почти так, как думают о будущем возлюбленном.

Бабушка, вспоминая те годы, смотрела куда-то далеко за окно.

— Когда я выросла и занималась делами при одной церкви, там как раз искали людей, готовых поехать в Японию преподавать английский. Я подала заявку не раздумывая.

— И никто не был против?

— Из-за дедушки у нас в семье все относились к Японии с симпатией. Но, конечно, тогда никто и представить не мог, что я останусь здесь так надолго. Никто, кроме моей тети.

— И ты с тех пор ни разу не возвращалась?

— Возвращалась. Один раз — в свадебное путешествие. И потом еще, когда умерли мои родители.

— А твоя семья не возражала, что ты выходишь замуж за японца?

— Не сказать что они были в восторге. Поначалу — конечно. Наверное, просто тревожились. Но тетя встала на мою сторону и сказала, что мое замужество с японцем было предрешено давным-давно. А когда все познакомились с твоим дедушкой, он всем сразу понравился. Так что никаких особых проблем не было. Он оказался именно таким японцем, о каких и рассказывал мой дедушка.

— Значит, ты, получается, с самого детства была влюблена в дедушку?

— Может, и правда так, — засмеялась бабушка. — Наверное, человеческая судьба действительно сплетается из самых разных чудес.

Наверху хлопнула дверь. Мама спускалась по лестнице, и ступени скрипели одна за другой.

— Что-то ты там задержалась, — мягко сказала бабушка.

— Да, — вздохнула мама и села за стол. — Я убрала в коробку все, что лежало на полках и в ящиках, чтобы Май могла ими пользоваться…

— Вспомнила прошлое?

— Да. Когда я заклеила коробку скотчем, было чувство, будто я запечатала в ней часть своей жизни.

Тогда мне показалось, что я немного понимаю, что чувствует мама. Хотя мне и было всего тринадцать лет.

В тот день мама спала вместе со мной в комнате под крышей, а на следующее утро уехала еще затемно. Лежа в постели, я слышала, как мама спускается, но не стала ее окликать. Я еще была в полусне, да и если бы мы заговорили, все бы неизбежно свелось к «ну пока», «держись», «будь осторожна»