А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко

— Как вам не стыдно. Вам детей надо учить по-честному, а вы сама нечестная. Взяли чужую корону без спроса. И отдайте назад деньги за карточку, мне ее не надо.

Случился скандал. Учительница кому-то пожаловалась. Мать и отчим, уже побаиваясь меня, пытались мне что-то внушить про жадность, что нельзя старшим говорить «нечестная». Но вся эта воспитательная экзекуция пропала даром, потому что через несколько дней мама стала то и дело повторять то соседям, то отчиму: «И ведь никто же ее не учил этому. Подошла и сама прямо так и врезала: «Как вам не стыдно!»

2

Школа в Доме Красной Армии наделала бы в моей жизни много беды, если бы я проучилась в ней, как положено, четыре года. Во втором классе учительница перечеркнула в моей тетрадке в слове «помощник» букву «щ» и написала сверху «шч». В книжке в этом слове было «щ» и в газете было «щ», но я не подошла к учительнице и не сказала: «Что же вы такая безграмотная, как вам не стыдно». Во втором классе я уже знала, что с учительницей спорить не надо. И мама, став активисткой женсовета, будучи членом комиссии по работе с детьми, учительницу не задевали.

— Это же разорваться можно — сразу четыре класса учить, — объясняла она мне,— и ты ей не мешай. Сиди молчком, урок знаешь — подними руку.

Маме хотелось, чтобы я разворачивала свои собственные таланты вне школы.

— Собери детей, организуй их,— говорила как приказывала,— потом сходи к начальнику штаба и скажи: мы, дети, хотим заниматься конным спортом.

Не знаю, как другим детям, мне же конным спортом заниматься не хотелось. Лошади в нашей казачьей части были что машины в нынешнем городе, не остережешься — зашибут. То вестовые скачут к своим командирам, то два мерина, запряженные в бричку, несутся так, что не знаешь, в какую сторону отскакивать, а то и просто мчится себе лошадь рысью без седла, как в чистом поле. Но я пришла все-таки к начальнику штаба. Пришла в кабинет и заученно отчеканила насчет конного спорта, которым хотят заниматься дети.

— Ты ведь на коня не взберешься,— услышала я в ответ. — Кто это тебе посоветовал сюда явиться?

И я с облегчением ляпнула:

— Мама...

Конечно, я ее подвела. Но она и сама себя подводила всякий раз, когда выходила на трибуну и громко, призывно говорила о том, что женщины должны стать настоящими боевыми подругами своих мужей, что надо всем активней вовлекаться в общественную жизнь, а не опускаться среди кастрюль в мещанское болото. Ей хлопали в конце речи, но я, сидя с другими детьми в первом ряду, очень страдала: что-то было натужное в мамином голосе и глаза у нее были испуганные, будто кто-то силой вывел ее на трибуну. Потом я случайно узнала, что она действительно боится этих выступлений, но если она не выйдет и не скажет, то и все промолчат. Она и дома передо мной и отчимом произносила подобные речи, только своим уже голосом: «Ну, сами подумайте: ничего этим бабам не надо, плойкой кудри навьют, вырядятся и одна перед другой красуются. Куриные мозги. Советская власть им равноправие дала, а им руку лень протянуть, чтобы из этого равноправия что-нибудь взять».

— Берут они, что надо,— возражал отчим.— И что тебе за радость на них нападать?

— Ты так говоришь, потому что казак. Медаль повесил, а сознание, если копнуть, еще не очень передовое.

Медали «XX лет РККА» получили в полку все кадровые командиры, прослужившие в армии с гражданской. Отчим очень гордился наградой, мать зря ее затронула.

— Я медаль не повесил,— ответил он грозно,— я ее заслужил. А что касается сознания, то я его повышаю. Оно передовое, не сомневайся, хоть грамоты большой не захватил.

Мать примолкла. Когда он вот так говорил, у нее хватало ума не ввязываться с ним в спор.

Я любила ее, но никогда не жалела. Мне было жалко себя и отчима, когда она обрушивала на наши головы свои речи. Только когда мы приехали в Белосток и поселились у пани Ядвиги, мне стало ее жалко.

Я не знала, куда мы поедем. Из нашей части довольно часто командиров переводили в другие полки, казачьи и кавалерийские. Исчезали одни дети, появлялись другие. Но чтобы весь полк поднялся и ушел — не на маневры, не в летние лагеря, а насовсем, с полковым имуществом,— такого никогда не было. Красноармейцы и строевые командиры ускакали утром под развернутым полковым знаменем, в обед уехали машины и конные обозы.

Вечером мама сказала: «Как все вымерло, даже выходить из дома страшно». Я помню этот страх: учительница обошла в то утро квартиры и сказала, что уроков не будет. Я поняла, что нельзя спрашивать: почему?

Началась вторая половина сентября. Солнечные жаркие дни, переполненные ожиданием отъезда. В один из таких дней мама стала складывать вещи.

— Мы уезжаем?

— Мы складываемся,— ответила мама,— а поедем или не поедем — эго военная тайна.

Вот оно что: наконец-то военная тайна, о которой столько всуе поминалось в наших детских разговорах, коснулась нас, и я узнаю, что это такое. Видимо, весь мой интерес сосредоточился на этой тайне, которая так и не открылась, и я совсем не запомнила, как мы покидали часть, радовались отъезду или боялись его. Запомнилась только Люда, мамина подруга, она пришла к нам и сказала, что я выросла, стала красивой на хорошей еде, в хорошей жизни.

— Василия папой зовешь?

— Нет,— ответила я.

— А как?

— Никак.

Маме наш разговор не понравился.

— Ты, Люда, если пришла за вещами, то бери, что тебе надо. А то я все это сейчас повыкидываю.

Люда готова была забрать все, что мы оставляли: и посуду, и цинковое корыто, и сношенные сапоги отчима. Но как все это дотащить до города? И она только и делала, что рассматривала вещи и перекладывала их из стороны в сторону. Наконец, мама не выдержала, натолкала в два мешка чего получше, связала их, перекинула Люде через плечо, дала в руки по ведру с посудой, и Люда ушла, согнувшись под своей ношей.

— Куда мы едем? — не давала я покоя маме.

— Отчепись,— мама глядела на меня, как на помеху,— какая тебе разница? Ты