Корабль. Консархия - Томислав Османли

выражается через индивидуальные доли собственности на общие предметы и блага… Эта идея работает везде, даже в религии, где ее можно выразить фразой: «Лучше грамм опыта, чем тонна теории». Религия в консархии — это переход от духовности к утилитаризму.

И пока в зрачках Славена Паканского играют живые тени какой-то давно сфотографированной жизни, на лице его появляется выражение кротости. Перед ним меняются конфигурации зданий, улиц, виды с берега реки, давно исчезнувшие человеческие лица. Он почувствовал, как по нему пробегают мурашки умиления от этих образов, которых он не видел десятилетиями, потому что сам запретил их в мультимедийной жизни Консархии в те времена, когда энергично выстраивал ее концепцию. И вот, перед ним марширует вся запрещенная молодежь прошедшего времени. Теперь, когда он перешел в средний возраст — и когда внутренний взгляд, по законам взросления и, следовательно, неизбежного разочарования, поворачивается чаще назад, а не так, как раньше, вперед, — эта улыбчивая, бодрая, жизнерадостная, счастливая юность начинает обретать для него новый смысл и нравиться ему все больше и больше. Из черно-белых движущихся картинок, которые проносятся перед его, впервые невинно улыбающимся лицом, вырисовывается светлая, обнадеживающая и легкая эпоха, на выцветшие картины которой Славен Паканский смотрит широко раскрытыми глазами… Потом он чувствует, как он устал за это время, причем эта усталость не только его самого. Она накопилась в нем именно из-за усталости времени, в котором он живет и которое сам создавал годами…

И тогда, именно тогда, в самый неподходящий из всех возможных моментов, в комнату входит София Паканская, вся лучась, еще не начав говорить, своей неизменной надменностью:

— Ты опять грезишь! — верещит она и продолжает визжать: Отец меня предупреждал — «Из этого твоего мужа никогда ничего не выйдет!». Но кто обращал внимание на его слова! Всем было наплевать, что он был профессором с репутацией, уважаемым в научном и, ей-богу, в деловом мире Консархии…

Славен слушает ее, все еще глядя на черно-белый мир теней, который продолжает меняться, а она продолжает орать. И долго, очень долго, длятся эти ее непрерывные вопли. В сущности, они длятся не с тех пор, как она вошла в комнату, а годами, десятилетиями. Затем он медленно поворачивается к ней, и София Паканская видит в его взгляде что-то такое, что в тот же момент заставляет ее не только сразу остановиться, но и продолжать молчать, не испуская ни одного членораздельного звука, за исключением, чуть позже, только долгого и мучительного бульканья, пока он не перестанет сжимать ей горло голыми руками, все сильнее и сильнее, до тех пор, пока лицо у нее не побагровеет, глаза не вылезут из орбит, а силы не покинут ее, и она, обмякнув и отяжелев, не осядет на пол.

76.

— Может быть, — задумчиво говорит Ясин бин Фейсал аль-Дауд Хашеми с отрешенным выражением лица, — может быть, мне удастся осуществить такое вложение в Сикстинский банк, вот только…

— Вот только что? — спрашивает Буонависта, который некоторое время назад позвонил своему партнеру в саудовском халифате.

— Вот только хотелось бы получить от вас знак расположения, — объясняет Хашеми.

— Какой например?

— Ну… для нас очень много бы значила ваша поддержка наших глобалистских усилий, — неопределенно отвечает министр халифата.

— По крайней мере, вы знаете, что мы всегда идем вам навстречу, когда речь идет о наших общих интересах. Кроме того, мы тоже глобалистски ориентированы.

— Конечно, — заключил Хашеми, уже планируя, кому сделать следующий звонок: раису Джелалуддину эфенди Бектешли из межконсархической мусульманской общины Северных Вакфов с Кораблем и Прибрежьем.

77.

— Алло! — полусонным голосом отвечает Татьяна Урова, разбуженная ранним утром звонком по защищенной линии консарха и бросает взгляд на коммуникатор.

Оттуда на нее смотрит бесстрастное лицо Карана.

Урова вскакивает с постели и, вспомнив, что на ней лишь тонкая футболка, быстро наводит камеру на свое заспанное лицо, но не может полностью скрыть торс пышного и прекрасно сложенного тела.

— Ваше Высокородие, — спрашивает она, — что случилось?

Ответа нет.

На бесконечно долгое время, кажется ей, на экране коммуникатора застыло неподвижное изображение безжизненного лица Консарха, который пристально смотрит на нее.

— Ваше Высокородие, — осторожно говорит Таня Урова, — могу я что-нибудь для вас сделать?

Он странно смотрит на нее.

Урова увидела, как удаленно управляемая им камера начала двигаться вниз, медленно оглядывая ее полуобнаженное тело.

— Нет, — наконец говорит консарх и после долгой паузы добавляет: Я хочу хоть раз увидеть тебя по-настоящему.

И неотрывно смотрит на нее.

— Знаешь ли ты, — говорит он, будто в полузабытьи, — знаешь ли ты, сколько существует видов иллюзий?

Она молчит и смотрит на него, не моргая, стараясь прикрыть руками свою наготу.

— Много, — отвечает он сам после долгой паузы.

— Да? — спрашивает Татьяна, только чтобы нарушить молчание.

— Да, практически бесчисленное множество, — спокойно подтверждает он. — Вот я перечислю тебе лишь некоторые: иллюзия, обман, виртуальность, мираж, химера, заблуждение, симулякр, ignis fatuus, фата моргана, галлюцинация, голограмма… это все виды искажения истины…

— Конечно, — говорит Татьяна, совершенно сбитая с толку неожиданным аудио-видео визитом в неурочный час и странным видом самого влиятельного человека консархии.

— …И знаешь, что тут самое страшное? — совсем не слушая ее, продолжал в том же духе Паканский.

Она ждет его ответа.

— То, — говорит он, назидательно тыча пальцем вверх, — что мы живем во всех них.

Славен Паканский поднимает свой отсутствующий взгляд и так же неожиданно, как и позвонил, резко отключает передачу изображения и звука.

Она смотрит на кровать рядом с пустым местом, с которого только что встала. Там спит Слободан Савин. Сначала она задается вопросом, видел ли Паканский ее спящего любовника, и, к своему великому удивлению, понимает, что ей на это наплевать. Потом возвращается на свое место и, прислушиваясь к беспокойному дыханию Слободана Савина, до утра не может заснуть.

78.

В одну из этих удивительных ночей Слободану Савину снится, что из окна тридцать пятого этажа прямо на него, лежащего в постели, смотрит лично сам консарх. Он просыпается, и ему не требуется много времени, чтобы понять, что на самом деле он не спит и что консарх, или, как ему представлялось, Славен Паканский действительно в задумчивости стоит у его окна и парит над бездной на высоте нескольких сотен метров, и оттуда со странной улыбкой на лице дружелюбно машет ему рукой.

Испугавшись, Савин встает с кровати как есть, полусонный и расхристанный, в семейных трусах и мятой майке с короткими рукавами, все еще ошарашенный и удивленный, подходит к окну и открывает его. Консарх завис в кабинке своей личной бесканатки, и когда Савин открыл окно, вместе с сильным