Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев

астрального траха. На фоне «Балтики-9», заматерелых форм и пожирания кумиров, ее многие пишущие современницы кажутся блеющими овечками. Купряшина полагает, что моральные ценности аморальны, зато в аморальных решениях есть своя красота, свежесть иронии, юмор, неожиданная радость жизни.

Добрый российский читатель, до сих пор сохранивший иллюзию, что литература учит, как жить и зачем, может задаться глубокомысленным вопросом, насколько идеи Софьи Купряшиной продуктивны. Это и будет его изначальной ошибкой. Тексты Купряшиной надо воспринимать как «рискованное искусство», литературный полигон не для подражания, а для осознания нашей умственной окаменелости. Застой в голове мало кем преодолен. Французский термин «рискованное искусство» (Part risqué) вошел в художественный обиход XX века как щит для защиты жизни от слишком крутых экспериментов. Как всегда культурология стремится сдержать интеллектуальный натиск художественного явления, загнать его в угол амбициозной провокации. Но правда где-то посредине: эпатаж художника, зовущего в пропасть, «работает» только тогда, когда пропасть реальна.

У Купряшиной есть своя искренняя женская бездна.

Если рассказ «День рождения» в духе московского концептуализма пародирует детские «парадизы» соцреализма, и твердая задница учительницы торжествует над ежом ради горького смеха, то «Один день Серафимы Генриховны» (названный скорее небрежно, чем пародийно) написан в знак примирения с жизнью. Фарш жизни неделим на добро и зло. Серафима Генриховна продеградировала до основания; это и воспринимается как завидный идеал. Здесь достаточно много авторской идеологии, связанной с традицией: надо жить по продуманным схемам, по прожитым мыслям. Но после «аквариума» вытрезвителя Серафима готова почти на индийские омовения: на рассвете «она зачерпнула воды из Москвы-реки и попила… Потом она села на нижнюю ступеньку и помыла ноги в воде, тщательно протерев их после юбкой».

В «Ванде» место действия настолько отчетливо неопределенно, что легко догадаться: весь мир — дурдом. В помутненном сознании бедной Ванды единственной формой сопротивления этому миру может стать тотальный отказ от нормы. Норма — аналог смерти, даже если речь конкретно идет о свежем постельном белье или стиранном лифчике. Достоевский называл норму «всемством», имея в виду: «все мы». Норма в лице многочисленных врагов Ванды считает, что все и всех надо и можно перевоспитать, а дурь — «это пройдет». Расхожая философия «все будет хорошо» врет: спокойно, ничего хорошего не будет. Вокруг Ванды доносчики, предатели, похотливые козлы — возможно, ей так же не повезло, как «всем нам». Ей пятнадцать лет, а, может быть, сто — какая разница, если возраст обезображен бытом и быдлом. Ванда делает сильный выбор: находит себе «учителя» по фамилии Макаренко, не исключено, что он «тот самый», из советского бреда, а, может быть, нет. Во всяком случае, он объяснит Ванде, зачем женщине нужен клитор, а если у кого есть сомнение, зачем объяснять, то вопрос не к Купряшиной, а к себе. Макаренко и Ванда умирают, у каждого из них есть, как водится, на это свои резоны.

Рассказы Купряшиной — смешные и чистые. Смешные — поскольку главным героем рассказов выступает русское слово, умеющее выжить в любых условиях при условии авторского таланта. Чистые — потому что грязь жизни у Купряшиной побеждена «рискованным искусством» видеть моральную фальшь. А за ответами идите куда-нибудь подальше.

Невинный свет

О Крыме хорошо писать осенью, в скучный дождливый день, медленно созревая мыслью о том, что я туда непременно вернусь следующим летом, чтобы снова понять, на какие элементарные частицы распадаются понятия «отдых» и «красота». Если вы везде были и вам надоели все знаменитые курорты мира от Италии до Мексики, есть смысл съездить в Крым. Если вы еще нигде не были, есть тоже смысл поехать летом в Крым. Крым примиряет пресыщенность и неискушенность. Основа отдыха — выпадение из реальности стереотипов. Отдых заключается не в том, чтобы сверить, насколько описания в туристическом гиде совпадают с тем, что вы ожидаете увидеть перед собой, будь то Таити или Тибет. Отдых есть воссоздание невинности.

Крым — невинен. В этом его несравненное обаяние. Крым не умеет себя продавать, рекламировать, восторгаться собою. Ему до сих пор кажется, что его сухой степной воздух, пахнущий травами и цветами, его мягкие приморские горы, защищающие зигзагообразную полоску бесконечных пляжей и бухт, его спокойный летний зной вторичны по сравнению с какими-то бесценными жизненными красотами. Так выпускница средней школы, глядя в модный журнал с фотографиями кинозвезд, тоскует о настоящей жизни, не ведая о том, что ее красота проста, немакияжна, первозданна. В своей невинности Крым, по счастью, еще не создал банальную инфраструктуру развлечений, не организовал обычный конвейер туризма. Вы сами вылепите в Крыму ту форму отдыха, которую захотите.

Туда не надо ехать с надеждой на первоклассные гостиницы — успокойтесь, их там нет. Отдых в Крыму — это бродила в горах, шашлыки, медовый загар, вино, татарские забегаловки, арбузы, кактусы, встречи с людьми. Лучше даже не ехать в шумную Ялту, на южный, более эмансипированный кусочек Крыма, а податься в полустепной Восточный Крым, бросить вещи в неприхотливой гостинице в Феодосии, бывшей колонии древних греков, и, захватив с собой спальник и немного денег, махнуть в Коктебель в поисках диких пляжей. Коктебель — культовое место русской культуры, на разные голоса воспетое поэтами. Вообще Крым — представление русской культуры о свободе чувств и желаний.

Именно такое ощущение жизни вы обнаружите в нудистском раю под Коктебелем, в Лисьей бухте, где по ночам разнообразные веселые эксцентрические личности жгут костры, бьют в барабаны и поют под гитару. Эротика Крыма — не во вседозволенности, а в недозволительной в нынешней Европе открытости общения, в человеческой близости душ и тел, что в сущности предвещает любовь или хотя бы склонность к переписке. А Судак? — городок с генуэзской крепостью, похожей на недоигранную шахматную партию. От древних греков и генуэзских торговцев до татарских аборигенов с остро-сладкими лицами и последнего российского императора тихая слава Крыма состояла в особенной гамме света. Городок так и называется — Новый Свет. Там в высоких гротах новый мир света, смесь светло-серой краски Нормандии с фиолетовыми галлюцинациями Средиземноморья; там князь Голицын бросил вызов французам — создал местный вариант шампанских вин, и Николай Второй, возможно, перед большевистским расстрелом в Сибири вспоминал, как он приплывал туда на своей яхте, пил шампанское и шел по тропе, которая в его честь даже при Сталине все равно называлась царской.

Татарский, русский, украинский Крым. Невинности Крыма хватило на всех. На вас и на меня ее еще тоже хватит.

2001 год

Модная австрийская «мохнатка»

Если считать, что основным