На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

Уже забрезжил робкий свет, своей серостью растворяя ночную тьму. Короткая августовская ночь уже была готова уступить напористому свету, а подруги все не могли наговориться. Зинаида поведала подруге не таясь о своей горемычной жизни, и о работе своей, что хоть держит на этом свете, и о странном старике Тэранго, повстречавшемся этим летом, и о письме рассказала, и об Аули тоже. Стрелка на часах заплутала где-то между двумя и тремя. Забарабанили крупные капли по жестяному подоконнику. Настя встрепенулась.

— У меня же белье на улице! — И, как была в ночной сорочке, выскочила во двор, Зинаида за ней следом — помогать…

— Поглажу завтра, — сказала Настя, взглянув на гору белья. — Ну что я могу сказать, подруга. Я тебе в этом деле не советчик. У каждого своя дорога, у каждого свое сердце имеется, чтобы подсказать, а раз приехала в такую даль, значит, сердце екнуло…

— Екнуть-то екнуло, куда ж ему деваться. Мне уже сорок, не забывай. Я любить хочу, я хочу, чтоб меня любили, понимаешь? Я детей хочу… — голос Зинаиды сорвался. Глаза снова увлажнились.

— Понимаю… Только вот что я думаю: там ли счастье ищешь?

— Да я и не ищу его, потому как неведомо мне, что это такое; и где оно водится, счастье-то это, тоже не знаю. Многого я, оказывается, не знаю, Настя. Ты вот спросишь: зачем тогда приперлась? А я и сама не знаю, не знаю!!! — голос Зинаиды сорвался на крик.

— Но они же в чумах живут, — прервала возникшую паузу Настя, пытаясь хоть как-то выровнять разговор, направив его в чисто практическую плоскость. — Я бывала у ненцев, даже ночевали как-то с Володей. Так у них там так цивильно, чисто, — Настя пыталась хоть как-то поддержать подругу.

— Да не боюсь я чумов этих. А что, в бараке или в общаге лучше? Придешь в комнату, а там еще три телки валяются пьяные. Так уж лучше в чуме…

— Да-а-а… Не знаю, ей-богу, не знаю… — Настя обхватила ладонями кружку с уже остывшим чаем. — А те бараки? Как вспомню… — Она шмыгнула носом, потерла глаза.

— Я так и сказала Тэранго: меня уже ничем не испугаешь. Он тоже мне все о страхах толковал, о чумах… Мне бы почтальона найти, который им почту возит, — посмотрела Зинаида во влажные глаза подруги.

— Их почтальона я хорошо знаю. Хороший дядька. Он поможет разыскать твоего Аули, — сказала Настя.

— Какого моего? Зарядила — твоего да твоего, — Зинаида закурила.

— Твоего, конечно… Бросай, подруга, курево, это дело не Божье.

— Как рожу, так и брошу. Я себе так сказала.

Настя промолчала, глянув на свою подругу будто с другого боку. Она словно заметила, как борются сейчас в ней страсть и рассудок, как нелегко далась ей эта отчаянная решимость на, возможно, последнюю попытку найти свое женское счастье. В эту минутную паузу Зинаида смотрела в заплаканное летним дождем стекло, ожидая поддержки подруги; она больше всего боялась осуждения или, не дай Бог, неискреннего притворства, этакой тонкой игры в сочувствие. Но Настя была искренна в своих чувствах, и Зинаида, ощущая это, благодарно смотрела на сидящую напротив подругу.

Всю дорогу сюда, на край света, она пребывала в странном состоянии некой неустойчивости, похожей скорее на невесомость; она будто потеряла связь с прошлым, будто оборвалась связующая ниточка, будто лопнул надувной шарик, и все — пустота, невесомость, какая-то неземная пугающая легкость… Эта легкость, возможно, имела другое объяснение: отсутствие, как ей казалось, всякой перспективы на выравнивание будущего. Она будто заранее смирилась со всем, что бы ни произошло. А какое оно, будущее? Сплошной плотный туман.

Она ощущала почти постоянно возникающие будто ниоткуда помехи для прихода более счастливого будущего, истолковывая их не иначе как плодами ее прошлой неудачной жизни. Каждый раз, задумывая изменить свою судьбу, она сталкивалась с препонами, которые виделись непреодолимыми. Все препятствия для счастливой жизни, как ей казалось, рождались и возникали из того несчастного прошлого, и она склонна была думать, что — небеспричинно. И тут она готова была винить себя за все. Зачем прилетела она сейчас туда, где однажды обожгло ее так, что рубцы, оставленные северными ветрами, еще ноют и дают о себе знать каждый божий день? Кто ждет ее там, где еще в юности, оставленная без какой-либо помощи, ощутила страшные удары извне так болезненно, что хотелось выть от жгучей боли? Если бы не Тэранго, вряд ли решилась бы она на очередную попытку устроить свою жизнь как-то по-другому; если бы не поддержка подруги, не совладать ей с навалившейся реальностью.

— Спасибо тебе, Настя, — молвила она сипло, оторвав взгляд от мокрого стекла.

— Это тебя я должна благодарить за многое. Я не забыла, как ты спасла меня в лагере, из петли вытащила…

Подруги снова замолчали.

— А этот Тэранго, что письмо написал, где он сейчас? — поинтересовалась Настя, пытаясь сменить тему.

— Не знаю, наверное, уже в Нижневартовске. Я о нем только подумала… Странный он человек… За очками из тундры в Нижневартовск! — она повысила голос. — Странный… Первую попавшую бабу в жены рядит… Шаман, что тут еще скажешь. А я, дура, сорвалась, как с цепи. Хотя почему «как». Всю жизнь на цепи сижу…

— Давай письмо прочитаем, — вдруг предложила Настя, заговорщически прищурив глаза.

— Нет, подруга, открывать его я не буду… Боюсь… — Зинаида скрестила руки на груди, этим самым выказав, где хранится письмо.

— Неужто тебе неинтересно, что там написал Тэранго?

— Представь себе — неинтересно. Меня другое интересует: как отнесется к этому Аули.

— Боишься вспугнуть судьбу?

— Представь себе — боюсь, — ответила Зинаида тихо.

II

— Сейчас переоденем тебя, переобуем. Сколько можно в резиновых сапогах ноги парить? Да и нельзя тебе в таком наряде разгуливать, ты как елка новогодняя — за версту светишься. Устроим на койку, — бросал фразы Иван в передышках, пригибаясь не так под тяжестью тащимого им обласа, как пытаясь не высовываться над изрытым песчаным берегом.

С другого боку лодки-долбленки изо всех сил помогал ему Тэранго. Облас медленно полз в гору, оставляя за собой ровный след. Подтащили облас до травы и кустистого ивняка. Выломав большую ветку, Иван спустился к самой воде и заровнял свежую борозду. Тэранго тяжело отдышался. Присев на борт обласа, молча набивал трубку, наблюдая за товарищем.

Берем шмотки, — сказал Иван, тревожно окинув взглядом пришвартованную баржу, берег вдоль реки, — и — в общагу, — закончил он фразу через время.

Противная тревожность зародилась внутри, даже похолодело за грудиной, когда