Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин

Инга пригласила нас к себе, когда мы уходили из «Янтарной обители». Нася не хотела сначала принимать приглашение. Она спустилась из «Лиепаи» минут через двадцать после меня, переговорила с Валентиной, оплатила ещё пять суток Сашкиного покоя с видом на Рижский залив и твёрдо намеревалась ехать в коттедж на улице Викторияс, чтобы помыться и отоспаться. Но тут я упомянул мимоходом, что на Викторияс уже отсыпается Бельская, и Нася почему-то передумала. Сказала: «Ну что ж. Не будем беспокоить человека».

И поехала с Ингой на 30-ую линию. Я увязался за компанию. Не знал, что ещё с собой поделать. Была идея отправиться в Ригу: найти Клявиньша или людей из университета, успокоить их, объяснить то, что объясняемо, принести извинения от имени. Но Нася меня отговорила. Хотя «отговорила» – это громко сказано. Махнула рукой один раз: «Да брось, Костя». И я с радостью бросил.

30-ая линия – один из боковых отростков Булдуру проспектс (который вовсе не проспект, а узкая тихая улица, идущая параллельно морю). Там буквально два или три дома на этой линии. Свежие, недешёвые коттеджи в сосновом раю. Инга с мужем купили и перестроили один из них в конце нулевых. Тогда на их стороне линии стояло два коттеджа. Второй был невзрачный, поставленный наспех в начале девяностых. Его они тоже выкупили и снесли в конце концов, чтобы расширить участок. Бывают же у людей деньги.

Кирин дом мне очень понравился. Сам белый, наличники зелёные, и полоса зелёная под крышей. Этажей, скажем так, полтора: справа высокая мансарда, слева – открытая терраса прямо на плоской крыше. Вход в дом один, но внутри две отдельные квартиры. Инга представила их как «нашу половину» (побольше) и «Кирину половину» (поменьше). План с самого начала был такой: Кира на своей половине живёт постоянно, а другая половина заселяется вахтовым методом. То Инга туда приезжает, то её мать, то её муж, то мать мужа, то сразу куча народу, включая Ингиных детей.

— Иллюзия нормальности обычно убедительная, — сказала мне Инга, пока Нася принимала душ. — Иногда забываешь даже, что Кира у нас такая. Она же функциональная, Костя. Мы, конечно, пасём её на всякий случай. Но Валя из клиники права: и работать Кира могла бы, и вообще жить совершенно обыкновенной жизнью. Проблема ведь больше в окружающих, не в ней самой. Людей напрягает очень, как она с ними знакомится каждый день. Как про себя говорит. Не может никто с ней нормально, по-человечески. Все пытаются ей доказать что-то. Подловить её на слове пытаются, на противоречии…

Она ещё много чего успела рассказать, пока заваривала тибетский чай и кромсала овощи и фету для салата. Я хорошо запомнил про первые дни после начала синдрома («Господи, я же месяц была уверена, что она придуривается») и про Кафку. Оказалось, что Кира писала в Лейпциге диссертацию о письмах Кафки, «когда это началось»:

— Так что, Костя, — сказала Инга, — если вам Кафку до сих пор не страшно было читать, имейте в виду…

Шутка была пошловатая, потёртая от частого употребления. Я даже из вежливости не смог улыбнуться. Но Кафка, надо признать, с тех пор читается иначе.

Постепенно до меня дошло, что Инга больше не переживает из-за пропажи сестры. На Сашку с Бельской она продолжала злиться для порядка, а не от страха и беспомощности. Кира, услышал я в ожидании салата и чая, уже не раз уходила из дома. Вокруг неё уже не раз околачивались влюблённые типы «с тонкой душевной организацией». Даже философский допрос с пристрастием, который учинила ей Бельская, – «это ещё цветочки по сравнению с тем, как мы тут все сами её доводили поначалу. Безо всякой научной цели».

Единственным новшеством в последнем исчезновении было то, что Кира сняла браслет с микрофоном и датчиком GPS. Потеря контроля выбила Ингу из колеи. Но после «Обители», после разговора с Валентиной, раскуроченный браслет перестал казаться ей зловещим предвестьем самого страшного:

— …Валя меня утихомирила, как обычно. «Всё, — говорит, — в порядке. Кира, — говорит, — приходила ночью, хныкала, не хотела засыпать. Щас, — говорит, — нагуляется, вымотается, прикорнёт где-нибудь, выспится, вернётся». Валя Кире как вторая мать уже пятый год. Да и мне тоже, по правде говоря. Иной раз, когда еду в Юрмалу прямо с работы, сначала к Вале в клинику загляну – поплакаться обо всём на свете. Потом уже сюда. Бывает, какие-то деньги ей суну для приличия. А так она бесплатно с нами возится. По доброте душевной да и по привычке уже, наверно…

В общем, я всё к тому клоню, что мы с Насей не искали Киру специально. Просто Инга заснула в кресле, когда мы пили чай, и я показал Насе жестами, что пойду погуляю, пока все спят, а Нася вдруг зашептала, что передумала спать, что отоспится ночью, и мы вместе улизнули на цыпочках из красивого бело-зелёного дома в полтора этажа, а Брэд Пит, который грыз мячик на лужайке перед крыльцом, бросил свой мячик и пулей вылетел со двора в открытую нами калитку, и затолкать его обратно не было никакой возможности.

Мы дошли до конца Булдуру проспектс и свернули к морю, и если поначалу я ещё думал, а неплохо бы наткнуться на эту Киру и наконец увидеть её вживую, то на берегу Кира выветрилась из моей головы и, вероятно, из Насиной тоже. Нася сразу закатала свои армейские штаны, сняла кеды и понесла их в руках, ступая по краю прибоя крепкими загорелыми ногами. Я последовал её примеру, и мы пошли в сторону устья, где собираются чайки. Просто потому, что надо было идти в какую-то сторону.

Гораздно поздней, ближе к вечеру, погода испортилась, день кончился моросящей серостью, но в тот момент ещё вовсю светило солнце, и вода казалась почти тёплой, и легко получалось не вздрагивать и не морщиться от порывов холодного ветра. Мы шли и разговаривали; вернее, говорила всё больше Нася, а я развешивал благодарные уши, потому что злая Сашкина правда, как это часто бывает со злой правдой, сделала доброе дело. Нася больше не путала меня с мальчиком, которого сверхсекретно любила девочка, носившая когда-то её имя. Насе стало всё равно, что я могу подумать о ней, да и вообще о чём бы то ни было. Я мог обвинить её в самых наивных надеждах, в самых глубоких мыслях и самых возвышенных мотивах – она бы и бровью не повела.

—