Проблески - Айрис Вольф

Закрутить. Раскручиваться.

Иногда он испытывал к ней жалость. Говорили, что ее мать умерла через несколько месяцев после ее рождения. Отец не заботился о том, расчесаны ли у Като волосы (которые никак не могли решить, хотят ли они стать гладкими или волнистыми), умыто ли ее личико, не продырявилась ли одежда. У нее были поразительно светлые глаза и улыбка, которая лишь по краям становилась радостной.

Когда он проходил мимо ее забора, они кивали друг другу. Взгляд, кивок, нарочитая дистанцированность, новое закручивание качелей на грушевом дереве. Он всегда проходил мимо, хотя ему хотелось спрятаться за ближайшим кустом и подсматривать. Неужели она так и будет висеть на этих веревках весь остаток дня?

Лев сидел в кровати, приподняв изголовье. Он наказывал Като наигранным отсутствием интереса, как будто та виновата во всем, но когда она входила в комнату, они кивали друг другу так же, как в переулке через забор. Долго молчали, пока не приходила Лиз с чаем. Мать дотрагивалась до ее плеча, и голова Като клонилась к этому прикосновению.

— Ты что-нибудь принесла для Льва?

Като, еще не проглотив глоток подслащенного чая, протягивала Льву несколько листков.

— Это задания.

Ее язык очень мягко прикасался к зубам.

Лев пролистывал бумаги.

Като правильно истолковывала его взгляд. Она подтягивала стул к кровати и объясняла ему материал. Лев полагал, что от нее будет резко пахнуть. Но ощущал вкус молока и что-то неуловимое, легкое, как бывает в ясное утро.

— Он не старается. Лежит себе в комнате и смотрит на стену. За это ему дают еду — утром, днем и вечером. Сколько это может продолжаться?

Эти слова произнес старший брат. Они вонзились в грудь, как кинжал. Лев не расслышал, что ответила мать, она говорила слишком тихо. Сколько это может продолжаться? Может, его отвезут в горы и оставят там или засунут под лед Изы? Не почувствует ли он однажды ночью подушку на своем лице? Его брат, хотя и не такой бесшумный, как Бредика, но сильный. Лев сопротивлялся бы, а возможно, и нет, вытянулся бы и остался лежать, принимая темноту, которая уже так долго была его домом. Мать и сестра стали бы по нему тосковать. Дом стал бы по нему тосковать, потому что никто бы его больше не слушал. Като была бы рада избавиться от необходимости каждый день заглядывать к инвалиду, разум которого все равно тормозил.

Он спал теперь еще меньше прежнего, то и дело вскакивал, потому что ему казалось, будто кто-то закрался в комнату, держа наготове подушку. Лев бледнел, худел, он видел это по лицу матери, по отражению в зеркале. Врач сказал, что ему нужен свежий воздух, смена занятий, но двигаться по-прежнему нельзя: шок пережитого еще не прошел; и Лев чуть было не рассмеялся вслух. Стоял январь, неужели следовало выставлять его кровать в сад? У кого найдется время и желание следить за его занятиями? Врач спросил, могут ли они раздобыть бензин, чтобы ему съездить проконсультироваться с коллегой, который разбирается в нервно обусловленных параличах.

Когда мать принесла еду, Лев попробовал улыбнуться. Она перетрясла его постель, сменила ночной горшок, помыла его быстрыми уверенными движениями, затем он положил ладонь на ее руку. Это было задумано как благодарность, но мать заплакала.

Со временем дни стали едва отличимы от ночи, воспринимались только по их краям. Свет в окне, дуновение воздуха, слова, которых он не понимал, хлеб, какой не жевал, суп, что не мог проглотить. Одна только вода имела отменный вкус. Мать снова уносила нетронутую еду.

Границы его тела начали расплываться; где кончалась его кожа и начиналась кровать? Пространство прогибалось под весом его тела. Он тонул. В темноте исчезало все, что давало опору, показывало ему, где верх и где низ, как его телу находить себя в пространстве. Он лежал на кровати, а может, плыл по реке или проваливался в воду, все глубже.

Като приходила со школьным заданием, но Лев безучастно лежал, не понимая ничего, ничего не говоря. Като уходила и на следующий день появлялась снова. Не приступая к заданию, сидела у его кровати, рисовала или читала вслух; и хотя он едва мог успевать за ней, ему не хотелось, чтобы она прекращала.

Лев видел сны, которые возвращали ему ноги, позволяли идти, куда он хотел. В прошлое, в будущее, он пускался в любую сторону. Он шел по деревне, здоровался с людьми, какой-то отрезок пути шел с ними. Ты его видел? Кого? Мужчину в круглой шляпе. Он ходит вдоль дороги, стучится в каждый дом. Он носит с собой ягненка, его жилетка окрасилась красным. Никто ему не открывает. Прихвати еще немного облаков, что опустились к холмам. Трава выросла, никто ее не косит, никто не связывает в снопы. За эти былинки цепляется ветер. Лед Изы трещит, ломается, вода выходит из берегов, уносит зиму прочь, смывает его, Льва, куда-то на сушу.

То был брат, мать, в ночи.

Ягненок умер.

Приходил врач. Лев пропустил фокус с чемоданчиком. Только когда доктор светил ему в глаза, Лев его заметил. У того было невыразительное лицо, его рот шевелился. Он велел Льву выпрямить руку вверх, но Лев вытянул ее в сторону. Уже какое-то время с ним было так, будто он терялся в пространстве, он часто не знал, где верх и низ, лежал ли он или падал. Лев закрыл глаза, а когда снова открыл, врача и след простыл; в одной чашке горела свеча, а его мать произносила его имя в крещении — Леонард — тремя слогами, как вопрос.

Он улавливал шум леса, впитывал белизну облаков. Беззвучно считал, прячась за деревом: девять, восемь, семь, шесть… Куда все подевались? Рассматривал образы весенних дней, гнезда аистов, цветущие яблони, выпечку (с начинкой из варенья, которое текло по пальцам). Всплывали полузабытые сцены: улыбка, светящиеся руки, серая меховая жилетка, меловые облака на доске, отвернувшееся лицо, смиренное ожидание, вялая, содранная шкура коровы, запах рынка скота, ощущение босых ног, ступивших в коровью лепешку, шелестящее сено. Образы громоздились, переполняя его; никогда больше не вставать, потеряться в воспоминаниях, пройти через все это еще раз, все снова пережить, каждый день по отдельности. Ему было жарко, он боролся с одеялом, сбрасывал его с кровати, его знобило, он звал мать, Бредику. Куда же они все подевались?

Он должен был раздобыть орехи для белок.

Не стоило ему бросать камень.

В доме не осталось никого.

Все, не только его семья,