Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

в овраг», и в эту минуту во дворе начинает оглушительно лаять собака. Приходится вставать, брать с собой мышеловку с мышью и идти во двор. Оказывается, собака вместе с двором встали непроходимой стеной на пути ежика к реке. Ни двор, ни собака уступать дорогу не хотят, но и ежик тоже исполнен решимости не сворачивать и громко фыркает.

Надо идти в сени за старыми кожаными рукавицами, сажать ежика в ржавое дырявое ведро, в котором носят сухой навоз на грядки, и относить его на тропинку, ведущую к реке. Берешь, сажаешь, относишь, оставляешь ему на завтрак дохлую мышь и хочешь вернуться домой под одеяло – проверить, не сорвался ли с крючка окунь вместе со щукой, но вдруг замечаешь, как сквозь дремучую траву у забора к тебе крадется кто‑то с рыжим и полосатым, толщиной с карандаш, хвостом, чуть виднеющимся из‑за верхушек травы, и без всякого предупреждения нападает на твою ногу, на большой палец ноги, на штанину, на ремешок от сандалий и начинает с ним играть, и ты думаешь: «Еще одно такое утро – и окунь со щукой точно сорвутся с крючка. Еще и удочку поломают».

* * *

Прозрачным осенним утром, пахнущим выпавшим ночью снегом, печным дымом и березовым дегтем, пойти в сад и там до полного окоченения пальцев обирать тронутые заморозками ягоды рябины, потом часа два или три аккуратно, до нервного срыва, обрывать их с тонких веточек, мыть, сушить на расстеленных полотенцах, засыпать в трехлитровую банку, добавлять кору дуба, заливать водкой, настаивать месяц, сливать, заливать ягоды новой водкой еще на месяц, объединять настои, фильтровать через три слоя бязи, разливать по графинам, снова терпеливо, до нервного срыва, настаивать, доставать из погреба, ставить на стол, наливать янтарную золотистую жидкость в рюмку и, любуясь ею, думать о том, что вишневая наливка подается к чаю, сладким пирогам и годится только для склеивания слов в разговорах о веселеньких ситцах в полосочку, о фестончиках, о глазках и лапках, а горькая рябиновая настойка подается и сама с тобой поговорит о жизни, об одиночестве, об осколках разбитого вдребезги и о том, какие они все… и растворит без остатка скупую мужскую слезу, упавшую в рюмку, и сама запоет после пятой или даже третьей, если не закусывать.

* * *

Осеннее, дымчато‑синее, в белых клочках облаков небо. Лежащий в пожухлой траве и уже оплетенный серебристой паутиной осколок черной, ледяной, в голубых и белых искрах ночной тишины, отбитый упавшим красным и желтым, в коричневую крапинку, яблоком. Бабочка павлиний глаз, сидящая на этом осколке, от скуки то разворачивающая, то сворачивающая свой хоботок. Бесцветный как моль, коротенький, но очень беспокойный обрывок вчерашней недодуманной, запутанной мысли о том… теперь уже не разобрать, о чем, упорно шебуршащий в голове где‑то в районе правого уха. Если попрыгать на одной ноге, то он выпадет наконец наружу, взмахнет рудиментом правого крыла, чтобы взлететь в осеннее дымчато‑синее небо, и тут же будет сбит еще одним падающим красным и желтым, в коричневую крапинку, яблоком.

* * *

Грибов этой осенью пропасть. Как перед войной15. В нашей деревне солят, маринуют и сушат только ножки, а шляпками кормят скотину. На прошлой неделе пошла первая волна белых – цунами, а не волна. Белые идут ночами. Аккурат через нашу деревню, через ручей, через поле, через березовую рощу, в дальний лес. Такое бывает в грибные года. Редко, но бывает. По разным причинам, которых не только ученые, но даже и старожилы не знают.

Деревенские в такие ночи не спят. Особенно старики со старухами, у которых все равно бессонница. Сидят у своих калиток с корзинами и даже мешками. Такой сбор у грибников, как и у охотников, называется скрадыванием. Охотники так добывают осторожную дичь. Только охотники долго идут по следу с собаками, плывут на лодках и скачут на лошадях, а здесь дичь сама идет мимо, и надо только надеть на себя белый халат и коричневую шляпу для маскировки, сидеть тихонько и время от времени хвать отставшего или уставшего, или свернувшего не туда, или просто натершего ножку от долгой ходьбы…

Часам к четырем утра у всех уж корзины были полны, а у Файки‑самогонщицы16 – и мешки. И тут вышел тракторист Пашка Воронкин. Ну как вышел… Упал с крыльца, на которое вышел. Он бы, может, и не вышел, он бы, может, так и лежал в сенях, где ему жена постелила грабли и чугунную сковородку, но у него пересох радиатор после вчерашнего. Вот Пашка с крыльца и нае… в смысле вышел во двор напиться. Как увидел он грибы, текущие по деревенской улице сплошной рекой… Оно бы, может, и обошлось, не стань он с ними разговаривать, а когда они не стали отвечать, не начни их оскорблять по‑всякому, не открой калитку и не выйди на улицу… Утром Катерина, его жена, вышла во двор, а Пашка уж и не дышал. Даже перегаром от него не пахло. Только белыми грибами. Изо рта, из носа, из ушей, из… отовсюду грибы торчали… Затоптали они его. Затоптали и ушли в дальний лес.

* * *

Осеннее утро… Ветер, листья, ветер, застывший пруд, лай собак, истошное кукареканье проспавшего петуха, синий дым из труб, желтый дым от вороха горящих листьев в саду, красное яблоко, чернеющее в побелевшей от инея траве, листья, ветер, иней, лай собак, листья, ветер, листья. Осенний вечер…

…Небо умерло еще неделю назад, и с тех пор из него все выходит дождь, бесконечный и колючий, точно щетина у покойника.

* * *

Идешь по скошенному полю куда глаза глядят, и под ноги с утробным чавканьем бросаются заплесневелые, размякшие от дождя и долгого ожидания прохожих коровьи лепешки. Холодный, сырой осенний туман забирается даже в голову. От этого у нее внутри что‑то тихонько всхлипывает, жалобно шмыгает, время от времени сморкается и хочет водки. Далеко, в невидимом из‑за тумана лесу, раздается гулкий выстрел. Должно быть, охотник промахивается по зайцам. Сейчас он закончит материться, подует на прищемленный палец, попрыгает на одной ноге, плюнет в сердцах, зачехлит ружье и пойдет, шумно ломая кусты, к костру, где уже заждались его собутыльники товарищи, один из которых еще утром промахнулся по свинье с тремя поросятами, хотя и выстрелил дробью, а другой и безо всякого ружья не помнит, как здесь оказался. Они рассядутся на раскладных брезентовых стульчиках вокруг дымящегося котелка с супом из горохового концентрата, вытащат из рюкзаков объемистые фляги и стопки