Жакаранда - Гаэль Фай

Весь день я пролежала не шевелясь. Как только стемнело, я двинулась дальше, не зная, куда иду. Я вверила жизнь в руки Бога. Очень хотелось пить, я ослабла. На холмах впереди горели дома, и тишину прорезали крики жертв. Я нашла пещеру, где спряталась и просидела до полудня. Я уже два дня не ела и не пила, так что у меня начинались галлюцинации. Не знаю, как у меня нашлись силы двинуться дальше. Я сильно рисковала, выходя так, среди дня, но понимала, что если останусь в пещере – умру. Нужно было найти воды. Наконец показалась река Ньябаронго, но пить из неё было невозможно, в ней повсюду плавали трупы.

Тогда-то ко мне и подошли двое. Крестьянин хуту с сыном. Я думала, они убьют меня, но мужчина, наоборот, помог мне спрятаться и сказал, что вернётся ночью. Он сдержал слово. Принёс мне воды и немного батата. Прежде чем уйти, он указал мне путь до приходской церкви. Мне показалось, что это знак. С 1959 года наша семья спасалась, укрываясь в церквях. Мужчина ушёл, и я до сих пор жалею, что не спросила, как его зовут.

Я благодарила Бога, когда добралась до церкви. Там нас было много. Целые семьи, много детей. Все спали и готовили прямо на полу. Я нашла крошечный угол, чтобы присесть. В ту ночь я почувствовала жар. И быстро поняла, что у меня малярия. Я ослабла и целыми днями спала. Старые женщины заботились обо мне как матери, кормили и поили, потому что сама я была не в силах.

На седьмой день священник провёл службу – со множеством враждебных намёков и двусмысленностей. Мы много плакали, потому что поняли, к чему он ведёт. К десяти часам начальник полиции, мэр, солдаты и ополченцы Интерахамве окружили церковь, приказав укрывавшимся с нами хуту выйти. Священник послушался первый. Он с самого начала был в сговоре. План властей был в том, чтобы собрать тутси вместе и убить. В 1994 году церкви стали смертельной западнёй. Солдаты заблокировали двери толстыми цепями с амбарными замками, а потом разбили витражи и закинули внутрь гранаты. Затем ополченцы вошли и стали добивать раненых мачете, молотками, копьями, мечами и дубинами с торчащими гвоздями.

Голос у Евсевии дрожал. Человек в кепке поднёс ей стакан воды. С последними словами по стадиону прокатилась волна посттравматических припадков. Двумя рядами ниже нас женщина страшно кричала, отбиваясь так, будто вокруг неё бушевал огонь, и повторяя на киньяруанда: “Не убивайте! Не убивайте!” Я взглянул на Стеллу, её лицо исказилось от ужаса. Совсем рядом юноша рухнул на пол и стал биться в конвульсиях. Клод сжимал голову руками, вздрагивая, как от сильной икоты. Я заметил, что одна из женщин в нашем ряду, стоя, справляет нужду под себя. Я задыхался, мне не хватало воздуха. Евсевия, несмотря на общий хаос, продолжала рассказывать:

– После бойни прошло много времени, прежде чем я очнулась. Может быть, дня два или три, не знаю. Казалось, никто больше не выжил. Всюду была кровь, над тысячами тел жужжали мухи. Я была ранена. Меня несколько раз ударили молотком в голову, а осколки гранаты посекли ноги. У меня текла кровь. Я выползла наружу, где тоже было много тел. Там трое ополченцев сидели и пили, покуривая коноплю. Увидев меня на паперти среди трупов, они засмеялись. “Куда эта-то собралась?” – сказал один, а второй прибавил: “Кто готов потрудиться, добить тараканиху?” Третий ответил: “Пусть ползёт, её там дальше убьют. Нечего из-за старухи напрягаться. Мы и так сегодня хорошо поработали”. Я доползла до поля. Мимо пробежала собака с детской ногой в пасти, вороны ели человеческую плоть. Ночью я мёрзла и решила, что больше не увижу солнца. Однако я не умерла и на следующий день проснулась от свиста и лая собак. Охота на тутси продолжилась. Я слышала крики тех, за кем гонятся, мольбы жертв. Убийцы приближались. Конец был рядом. Я уже давно смирилась со своей участью. Но начался дождь, и ополченцы прервали поиски. Тогда я поползла под дождём вперёд, не зная куда. И, видимо, опять потеряла сознание. Очнулась я сильно позже. Дождь ещё шёл. Меня нёс на спине мужчина. Заметив, что я очнулась, он сказал просто: “Ты будешь жить”. Он передвигался в темноте как кошка, минуя заставы убийц. К рассвету мы добрались до лагеря РПФ. Мой спаситель тут же ушёл, и я не успела его поблагодарить. Меня перевезли на север, в Мулинди, где три месяца лечили, и в конце июля я вернулась в Кигали. Дом стоял пустой, всё разграбили. Я искала детей, но потом узнала, что приезжала одна моя родственница из Бурунди. Она нашла в доме тела и взялась похоронить их в саду. Под большим деревом.

На этих словах Стелла взглянула на меня изумлённо и испуганно.

– Я потеряла всё: родителей, мужа, детей. Много раз я хотела покончить с собой. Думала, никто не страдал так, как я. Но после геноцида мне встречались другие выжившие, в ещё худших, чем у меня, обстоятельствах, и я поняла, что должна жить за всех тех родных, которых больше нет. Выбора у меня не было. Тела моих детей перенесли в мемориальный комплекс, и я смогла похоронить их по-достойному. Я опять пошла учиться. В 1998 году снова стала матерью. Дочь Стелла – смысл моего существования. Все мои родные теперь живут во мне, но и в ней тоже. Нужно помнить, что тутси убивали не за мысли или поступки, а за само наше существование. Мы должны рассказывать о том, что случилось, чтобы это передавалось из поколения в поколение и никогда, нигде больше не повторилось.

Мужчина в кепке подошёл и помог Евсевии спуститься с возвышения. Потом проводил до места рядом с собой. Какое-то официальное лицо поблагодарило её за свидетельство и пригласило на трибуну президента республики.

Стелла молча встала и пошла к выходу. Я двинулся было за ней, но она перешла на бег, и я не смог её догнать. Кругом на стадионной парковке нескончаемым хороводом сновали машины “скорой помощи”, забирая людей на носилках. Какой-то мужчина никак не давался четверым санитарам, пытавшимся его усмирить. Он бешено отбивался – из-за галлюцинаций он принимал медработников за ополченцев Интерахамве. Рядом со мной молодая женщина смотрела в небо безумными глазами и, заново переживая, как её убивают, повторяла: “Пощадите! Пощадите!”