Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Хорошо, что Костя дежурит и не видит ее такой уставшей и растрепанной.

Ожидая, пока вода закипит, в каком-то отупении села на табуретку. Что-то еще важное она должна сделать… Ах да, надо поесть. За сутки к ней в желудок попал только сухарь женщины из очереди, да еще утром она подкрепилась бубликом. Впрочем, немножко поголодать не страшно, главное, что она ничего не пила. Наверное, поэтому голова и не соображает. Взяв эмалированную кружку и убедившись, что никто ее не видит, Элеонора напилась прямо из-под крана. Это был ее маленький секрет – она любила сырую ленинградскую воду, хотя домашних заставляла пить только кипяченую.

Послышались легкие шаги, и в кухню вошла Павлова. В последние дни она как-то неуловимо изменилась. Вроде бы все та же старушечья прическа с гребенкой-обручем, все тот же костюм, те же нитяные чулки, та же кислая мина, но что-то затеплилось, замерцало под маской ответственного работника.

– Разогреть вам картошки с луком? – спросила Павлова. – Я специально оставила.

Элеонора покачала головой и сказала, что есть пока не хочется.

– Сначала голову помою, а то сама себе противна.

– Пойдемте, я вам полью.

Элеонора стала вяло отнекиваться, но Павлова решительно сняла с примуса закипевший чайник, проследовала с ним в ванную и загремела тазами.

Немного конфузясь соседки, Элеонора спустила халатик до пояса и наклонилась над ванной.

– Не горячо? – деловито поинтересовалась Павлова, поливая из ковшика.

– В самый раз.

С помощью Марии Степановны Элеонора управилась быстро. Она потянулась за полотенцем, думая, что Павлова сейчас уйдет, но та вдруг уселась на краешек ванны и снова отвернула кран с холодной водой.

– Как сходили? – спросила она негромко. – Узнали, что с родителями?

Накрутив на голову тюрбан из полотенца и поправив халатик, Элеонора присела рядом.

– Отцу расстрел, матери десятку, – сказала она, – но пока это только на словах. Надеюсь, вдруг прокурорский ошибся? Все-таки слишком уж сурово для одной семьи.

– Если они в одной террористической организации состояли, почему бы нет, – Павлова пожала плечами, – но что гадать, мы посторонние, нам все равно не положено знать подробности.

– Хоть бы разрешили из квартиры семейные фотографии забрать, письма, чтобы Соня знала, как выглядят ее настоящие родители, что они за люди.

– Об этом даже не мечтайте!

– Так пропадет же все.

Павлова кивнула и пустила воду посильнее:

– Пропадет. Заселится в квартиру какой-нибудь чин, обстановку себе присвоит, а все личное выкинет на помойку, как ненужный хлам. Но если вы за ним сунетесь, этот хлам сразу превратится в троцкистские секретные бумаги.

– Бред какой-то.

– Короче говоря, не появляйтесь возле квартиры Корецких. И мой вам совет, оформляйте сразу усыновление, дайте вашу фамилию и отчество Константина Георгиевича, чтобы никто и не знал, чья Соня дочь.

– Но как же тогда мать ее найдет?

Павлова пожала плечами:

– Если это безумие прекратится, то найдет. А если нет, то сами понимаете…

Элеонора нахмурилась и ничего не ответила. Павлова права, в нынешних реалиях спрятать Соню под их фамилией безопаснее и для девочки, и для них самих, но так получится, будто она украла ребенка у родной матери, которую разлучили с дочкой не из-за ее неподобающего поведения, а только по государственному произволу. Десять лет лагерей – долгий срок, но ей будет легче его отбывать, зная, что Соня в безопасности и что она с ней соединится, когда выйдет.

Павлова легонько тронула ее за плечо:

– Знаете, Элеонора Сергеевна, у меня есть в райкоме одна влиятельная дама, которая хорошо ко мне относится. Попрошу ее завтра похлопотать, чтобы вам оформили усыновление без справки. Вдруг согласится?

– Спасибо, Мария Степановна, но не надо, – улыбнулась Элеонора, – справку мне обещали завтра выдать.

– Да? – Павлова повернулась к ней.

– Представьте себе, прокурор пошел навстречу. Так что, Мария Степановна, как ни стараются у нас превратить представителей власти в бездушные машины, а все же прорывается в человеке человеческое.

Павлова нахмурилась:

– А вы не думаете, что это ловушка?

– К чему такие сложности? Если бы захотели, так сразу бы забрали, да и все. Смысл машину туда-сюда гонять, когда вот я, уже на месте.

– Ну мало ли…

– Нет, Мария Степановна, этот Малиновский нормальный парень. Видно по нему. Посудите сами, такая огромная система, не могут же в ней служить одни психопаты. Их по статистике столько в стране не наберется, сколько в НКВД штатных единиц. Нормальные там по большей части люди, с нормальными чувствами, они и рады бы их проявить, да только нельзя.

Павлова вздохнула:

– Это-то и страшно… Знаете что, а давайте я завтра с вами схожу на всякий случай.

– Вас не пропустят.

– На улице подстрахую.

– Это в служебное время.

– Ничего, скажу, что в обком поехала, пусть проверяют. Да меня и не хватится никто, я ведь для лечебного процесса как пятое колесо в телеге. – Павлова засмеялась. – Зайдите за мной, как соберетесь, вместе пойдем.

Элеонора больше не стала отказываться. В самом деле, если ее не выпустят из прокуратуры, лучше будет, если Павлова сразу об этом сообщит Косте. Он хоть к обыску успеет подготовиться.

Неожиданная помощь Марии Степановны позволяла Элеоноре не говорить мужу, куда она завтра идет и зачем. Костя мог ее просто не отпустить, или пойти с нею, или, хуже всего, просить за жену у своих именитых пациентов, чего он делать не терпел и категорически не умел.

Павлова выключила воду, и они вернулись в кухню. Соседка все хотела угостить ее картошкой, но у Элеоноры хватало сил только на чай с сахаром.

Больше всего хотелось упасть в кровать и вытянуть ноги, но Элеонора знала, что деликатная Нина тогда сразу уйдет, и решила дать детям спокойно доделать стенгазету.

Павлова сноровисто сервировала чай прямо на подоконнике.

– Что-то вспомнилось, – протянула она, сжав кружку своими тонкими и суставчатыми, как птичьи лапки, руками, – знаете, как бывает, вдруг всплывет такое, что будто и не с тобой было…

Элеонора кивнула.

– Я вам рассказывала, что мой папа был революционер-подпольщик, не слишком видный и знаменитый, но деятельный, – Павлова улыбнулась мечтательно, – и помимо всего прочего передавал разную запрещенную литературу в нелегальную типографию. Я была тогда маленькая и, естественно, не знала, как устроена вся цепочка, и тем более не понимала, в чем суть бумаг, которые нам приносят, но твердо была уверена, что там ключ к светлому будущему без буржуев, помещиков и царей. И вот как-то раз, мне было тогда лет двенадцать, к нам пришли с обыском. Папа заметался, но у нас