Солнце смерти - Пантелис Превелакис

«О, я несчастный! Единственное, что мне остается, – это стать поэтом, как пророчил Лоизос», – подумал я.

25.

Дни стали короче, а свет стал медового цвета. С виноградных лоз во дворе время от времени отрывался лист и падал, покачиваясь на лету, наземь. Между камушками, покрывавшими двор, зеленел мох, цветы базилика в горшках увядали: выпустили сначала белые цветочки, а затем дали черные семена, которые означали их смерть. Тетя поднялась на верхнюю террасу дома, покрытую глинистой землей, и посыпала ее солью, чтобы терраса не поросла травой и не дала трещин. Время от времени до слуха моего доносился ружейный выстрел: охотники выходили на перепелов. Слышно было и стук молота кузнеца, который открыл кузницу и принялся за починку земледельческих орудий. В воздухе разносились запахи винокурения: в котлах варили ципуро[28]. На скотных дворах сильнее пахло навозом. Вороны летали с ужасным карканьем над деревней утром и вечером. Бабочки, дотоле порхавшие вокруг нас, почувствовали, что крылышки у них мерзнут, и прильнули к стенам: пришел их час. В ямках, где собиралась вода от первых дождей, купалось множество воробьев. Небо над всем этим смеялось: северный ветер сметал облака.

– Ах, как красиво, тетя! – говорил я, вздыхая, потому что солнце приятно грело мне голову.

– Это ведь осень! Ласковая осень! – отвечала тетя, чистя в переднике зеленую фасоль перед тем, как варить ее.

Летом мы про такую еду позабыли. Но вот снова пришла пора черпать ложками из глубоких тарелок и пить вино, чтобы согреться. Пора, когда едят вареное сусло с ячменным кренделем, пироги с медом, собранным из пасек. На арбузы, которым мы утоляли жажду в жаркие дни, никто теперь даже не смотрел: тетя закатила их себе под постель. Зимние овощи она повесила на средней балке, перевязав их крест-накрест канатным волосом.

– Это, сынок, прекрасная осень! Со дня на день сельчане начнут собирать маслины. Девушки уже готовятся, готовятся и землепашцы с волами!

Тетя наблюдала, как земледельцы готовятся к работе, и душа ее радовалась. Земля была для нее живым существом: она мерзла, разогревалась, неистово желала посева, страдала от родовых мук… Земледелец то и дело приходил ей на помощь: когда пахать и сеять, когда жать и собирать урожай.

– Собирайся, Йоргакис, пойдем поглядим на мельницу, не протекла ли крыша. А затем поставлю горшок на огонь.

«Мельницей» она называла заброшенную маслобойню, на которой она размещала каждый год сборщиц маслин. Это был окруженный стенами двор с каморками по обеим длинным сторонам и амбаром посредине. В старые времена здесь давили маслины, но с тех пор, как тетя овдовела, «мельница» стояла без работы.

Она отпирала одну каморку за другой и смотрела, не протекает ли где-нибудь крыша. В каждой каморке был каменный выступ, скамья и подставка для кувшинов – монашеский инвентарь! Внутри едва могли поместиться два человека.

– Вот увидишь, как все это украсят мои дочки, когда придут сюда! Покроют выступы коврами, поставят кувшины на полки и защебечут, как канарейки.

Каждый год осенью с высокогорных сел приходили девушки помогать собирать маслины. В их местах маслина созревала позднее, и поэтому они могли еще работать по найму. Заработок шел им на приданое, а иной раз они даже выходили замуж и обустраивались в нижних селениях. В большинстве своем они были состоятельные, иной раз даже из лучших семей, однако не считали постыдным работать за еду и деньги, если рабочие руки требовались.

– Когда они придут, тетя?

– С минуты на минуту увидишь, как они подъедут на мулах. Знают, что я их дожидаюсь.

– А сколько их?

– Трое. Видишь, как я им каморки выбелила? В женские годы собирается больше.

Я осмотрел двор вокруг, испытывая сильное любопытство.

– Все время одни и те же приезжают, тетя? Как их зовут?

– Одни и те же, сынок, пока не придет им время выйти замуж… Одну зовут Ангелики́, а двух других – Кали́ца и Гарифаллья́.

– Хорошие девушки, тетя?

– Хорошие? Замечательные!.. Совсем другой породы, чем здешние. В горах женщины и мужчины становятся крупнее наших.

– А красивые они?

– Сам увидишь… Ангелики затмевает солнце, где только появится. Только вот беда ей приключилась, бедняжке.

– Что с ней сталось, тетя?

– Молодца, которого она любила, убили на войне. Она тайком пошла следом за ним, без отцовского благословения, а теперь родные не желают знать ее.

Я хотел было спрашивать еще, но тут мы услышали топот приближавшихся мулов.

– Слышишь? Это они!

Догадаться, что это именно они, было нетрудно: мулы были только в высокогорных селениях: Реквизиционная комиссия оставила их, потому что осликами там не пользуются.

Тетя распахнула настежь ворота и подняла руки, приветствуя своих дочерей.

В тот же вечер они ужинали вместе с нами. Тетя накрыла стол красивой скатертью, которую сама расшила, а посредине поставила кувшин с цикламенами. Цветы на сельском столе – явление очень редкое, но мы же устроили прием! А может быть, тетя поставила их, чтобы дом наш не выглядел погруженным в траур.

Первой вошла Ангелики. Увидав ее впервые утром, я был ослеплен и не успел разглядеть ее как следует. Теперь я видел ее лучше. Это была девушка высокого роста, с сильными ногами, спокойным челом и медвяно-золотистыми волосами, ниспадавшими на спину шелковыми косами. Глаза у нее были цвета моря, словно и сами восхищенные собственной красотой, а щеки – свежи, с розовым свечением, как перламутр.

Не помню, каким был ужин, и вообще прикоснулся ли я к нему. Я сидел во главе стола, напротив тети, а Ангелики – справа от меня. Что было сказано во время ужина, я даже не помню. Меня окутала некая тишина, словно изливавшаяся от тела девушки, тишина, которую не могли нарушить разговоры: тишина, как в глубине моря или, может быть, в лоне матери. Я забылся, глядя на волну, образованную ее грудью и скрещенными на переднике руками, когда тишина эта объяла меня. Девушка окончила ужинать, отодвинула стул назад и смотрела издали и прямо, словно царица на троне. Руки ее отсвечивали, как и щеки, а пальцы были белы и изящны. Ноги ее скрывались под скатертью. Я чувствовал, как их тепло, идущее из-под стола, ласкает мои колени и бедра. Я погрузился в восторг созерцания. Я не слышал ничего вокруг, не думал ни о чем. Время застыло каплей меда, которая пыталась упасть, но замерла.

Я пробудился от хохота других девушек.

– Вот что такое затмение!.. Молодец, девушка!

Слова эти произнесла Калица. «Это она