Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская

— „все“?» Сказать, что она уезжает. Срочные дела в Москве, семейные обстоятельства. «То есть как, прямо сейчас? Посреди смены?» — спрашивает ее Жюстиан. Какой же он все-таки идиот. Ты не видишь, плохо человеку, может, случилось что — это Леа. Леа прекрасная. Все-таки женщины лучше мужчин. Но Егор ведь и сам мужчина. (Точно: еще не поздно одуматься.)

Ты победил, говорит Елена Жюстиану, держи. Снимает шефский фартук и надевает на него, пока тот стоит как истукан. В каком смысле? Это он спрашивает. Тупой. В таком, что кто-то же должен управлять кухней, пока меня нет. И это я? Спрашивает опять. Совсем тупой, как бревно. А ты надолго? Жюстиан больше не ухмыляется, даже наоборот — испугался и выглядит жалко. Надолго. Я очень надолго. Леа, пока.

Елена последний раз осматривает «свою» кухню. Нельзя привязываться к людям, нельзя привязываться к местам. Особенно когда ты дегустатор. Но Егору до боли жаль, что приходится бросать ресторан.

«Нужно что-то иметь позади», — говорит Елена, и этого точно не мог сказать Егор. Он не читал Бродского, не любил стихов, и, боже мой, ему пора спасать свою несведущую душу.

Дорога в Москву была трудной, хоть и налегке. Егор ничего не взял с собой, потому что знал, что там снова станет другим человеком — со своим багажом — буквально. Он как следует выпил в аэропорту, сбросил восемь звонков от Ле Валя, не зная, как ему объяснить причину своего отъезда. Похмельный, уставший, Егор, как в тумане, добрался сначала до транзитного города, где ему предстояло провести ночь до рейса в Москву. В Стамбуле Егор не бывал (Елена вроде бы тоже), поэтому решил прогуляться. Из аэропорта вышел на улицу — замер у эскалатора, долго смотрел на кошку, которая взбиралась упрямо по лестнице, идущей вниз. Она была похожа на Сизифа, который катит и катит свой камень и не сдается. Наконец какой-то мужик в афгани, больно задев Егора плечом, взял кошку под мышки и перенес на правильный эскалатор — та, самодовольно задравши хвост, покатилась на улицу. Егор покатился за кошкой, вынырнул в неожиданно теплый приморский воздух. Кошка пошла независимой походкой вперед, высоко поднимая ноги в траве, а Егор расстегнул пуховик, постоял у входа в отель и решил доехать до моря. В метро он вслушивался в названия станций, разговоры пассажиров, пытался что-то понять в этом новом грубоватом языке, но мог считать лишь эмоцию: эти давно не виделись, он встретил ее из поездки; а эти уже наскучили друг другу — видно по постным лицам; одинаково красивые — пожилая пара — молчали счастливо.

Егор подумал, что мог бы так же с Линдой — когда они постареют, конечно. Когда он станет собой.

Вышел в самом центре, всюду галдели толпы, слишком много туристов, случайных транзитных путешественников да бог еще знает кого. Люди сидели на траве и валунах у воды, ели, смеялись, курили.

Луна лежала в воде, проложила на глади ровную дорожку до берега. Чайки кричали восторженно, низко кружили, вода шла рябью от взмахов их сильных крыльев.

Егор сел на скамейку и вдруг почувствовал дикий голод. Он ничего не ел со вчерашнего дня, когда решил покинуть Париж. Похлопал себя по карманам — нащупал карту. Рядом в каком-то шалмане продавали бейглы с рыбой, Егор пристроился в очередь, подпрыгивал в нетерпении, любое желание становится невыносимым, когда его замечаешь.

Егор и сам стал невыносим себе, когда заметил, что от него почти ничего уже не осталось. Получив бейгл, он быстро заглотил его стоя, прямо как чайка, потом развернулся и побежал вприпрыжку к метро.

Море его больше не волновало, как и архитектура, он хотел побыстрее, быстрее в аэропорт, сесть на стальную лавку и ждать свой утренний рейс.

В спину ему муэдзин запел азан, а Егор и так был молитвой — всем своим существом молил о возвращении.

В аэропорту он сполз по сиденью и вытянул ноги. Пару раз его будили другие транзитники. «Девушка, ноги подберите», — сказала ему какая-то строгая бабка с тележкой, и Егор улыбнулся, как будто уже оказался дома.

Одной ногой или обеими — вытянутыми, теперь подобранными.

Утром долетел спокойно.

Париж ушел, исчез за поворотом — как будто упал занавес этой пьесы. И с этим — легким, новым — чувством Егор вышел в московский внуковский холод — готовый к очередным переменам.

Никто его, конечно же, не встречал — ни его, ни Елену, Егор не позаботился об этом, да и не знал, как позаботиться. Есть ли у Елены родственники, он почему-то не помнил, как будто это не подгрузилось в его память как несущественное. Своим звонить не мог по понятным причинам. Представил, как объясняет маме, что он это он. Содрогнулся от мысли, что кто-то другой сейчас носит его тело так же — как странно сидящий пиджак. Внезапно вспомнил, что и идти ему, получается, некуда, и от этой мысли зябко поежился в пуховике.

В телефоне еще осталось несколько процентов, Егор уточнил у прохожего, как добраться до города, точнее, прямо до «Новослободской», и выяснил, что можно и на метро. Странное течение времени — Егор не знал, когда был здесь в последний раз, во всяком случае, когда здесь была Елена, и поэтому все забыл. В Париже время текло медленно, он точно пробыл там год или больше. Егор не знал, сколько конкретно в его случае отпущено на дегустацию, надеялся, что еще не поздно.

Елена устала.

Егор устал вместе с ней, к тому же жгло отчаянное нетерпение — вернуться в свою жизнь или по крайней мере в тело, которое казалось ему более подходящим. Метро ползло долго, нестерпимо долго, Егор рассматривал людей. И думал о том, что сказала ему Леа во время панической атаки. Она попросила его несколько раз присесть, попрыгать, а еще лучше — сказала Леа — бежать. Егору показалось это бредом, а Леа спросила:

— Знаешь, что делает зверь, когда ему страшно?

— Что?

— Бежит, растрачивая страх. — Потом она посмотрела на Елену. — А что делает человек, когда ему страшно?

— Боится, — сказала Елена.

— А надо бежать! — засмеялась Леа.

Вот Егор и сбежал. Было ли ему страшно?

Егор покосился на экран телефона сидящего рядом пассажира. Тот читал статью какого-то орнитолога про перелетных птиц. Оказывается, их притягивает в стаю магнитное поле. Егор живо представил, что люди — те же звери. Бегут, когда страшно, и сходятся в стаю, притянутые единым